Если живешь с гадалкой, никогда не знаешь, в какой час тебя вытащат из постели. В самую неожиданную минуту найдется желающий узнать будущее. Черт знает что. Людям невдомек, что у других тоже есть личная жизнь. Они считают, что эти другие двадцать четыре часа в сутки обязаны быть в их распоряжении.

Однажды в воскресенье, в 1946 году, часов в девять утра я сладко спал в обнимку с Кармелой, и тут раздался стук в дверь. Этакий сухой, властный, настойчивый стук, от которого у кого хочешь испортится настроение.

«Я открою», — сказал я Кармеле и нехотя встал. Не успел дойти до гостиной, как опять постучали. Видимо, дело не терпело отлагательств.

Я приотворил дверь и не узнал чернокожую сеньору, стоявшую передо мной. Но стоило ей заговорить, как я аж похолодел:

— Хм! И не поздороваетесь со мной, Кандидо Оласабаль?

Пятнадцать лет прошло с моего возвращения из Штатов, но это хмыканье я узнал бы и через сто. Оно впечаталось в мою память. То была постаревшая, посмурневшая, отощавшая, но по-прежнему широкобедрая Рустика. Какая нелегкая принесла ее в Матансас?

— И в дом не пригласите? — едко воскликнула она. — Не разговаривать же нам посреди улицы! — И, заметив, что я уставился вниз, как бы отыскивая взглядом Чикиту, она помотала головой и пояснила, что в Матансас приехала одна: — Сеньоры, царствие ей небесное, уже нет с нами, — пробормотала она.

Я тут же провел ее в гостиную (жутко стесняясь, потому как застала она меня в майке и пижамных штанах) и побежал сказать Кармеле, мол, у нас гости, пусть кофе сварит. Потом вернулся к Рустике. Она осведомилась, как у меня дела. Я рассказал, что работаю корректором в газете «Импарсьяль», пописываю сонетики и вот уже кучу лет женат на Кармеле.

Это я соврал напоследок, потому что мы с Кармелой просто сожительствовали. Жили гражданским браком, пока мне не предложили должность в «Боэмии» и нам не пришлось расстаться. Кармела ни в какую не желала переезжать в Гавану — боялась растерять клиентов, — а я не хотел отказываться от хорошего места в столице. Так что каждый пошел своим путем. И я даже рад, ведь, хоть я и любил Кармелу, но не до безумия, что называется. До безумия я влюбился в Бланку Росу, секретаршу в «Боэмии», и вскоре после того, как начал там работать, мы поженились. Бланкита — вот моя большая любовь. Но вернемся к нашей истории.

Рустика выслушала мои новости и поведала свои. Начала с главного: Чикита умерла 11 декабря 1945 года, за три дня до своего семидесятишестилетия.

— В могилу ее свел жестокий грипп, — уточнила она голосом, в котором не проскальзывало ни малейшего волнения. — Когда я обряжала ее, то решила измерить. Некоторые лилипуты под старость подрастают, но она как была, так и оставалась — двадцати шести дюймов. — И в этой фразе прозвучала странная гордость.