До конца своих дней Чикита закрашивала седину и следила за новинками моды. И оставалась верна своим привычкам: много читала (всегда первым делом отыскивала в газетах кубинские новости), вышивала, принимала солнечные ванны в саду и два раза в месяц устраивала приемы. В последний год жизни почти каждую неделю переписывалась с Лианой де Пужи, княгиней Гикой, которая постриглась в монахини[170].

Голубые, которые приходили в гости к Чиките, когда я там работал, сменились новыми, помоложе, но и те писали кипятком при виде ее фотографий, вееров и танцев. Она рассказывала о своих золотых деньках страстно, но без тоски.

— Когда она слегла, ни один из этих воздыхателей, без конца у нас ошивавшихся и набивавших пузо, даже не появился в Фар-Рокавей, — сказала Рустика. — Мне одной пришлось всем заниматься: и лечением, и бдением, и похоронами.

По желанию Чикиты ее схоронили на кладбище Голгофа. Почему она выбрала именно это кладбище в Квинсе, а не что-нибудь поближе к дому? Очень просто: там лежал Криниган, и она заранее купила место рядом, чтобы упокоиться подле него, когда придет ее черед[171].

Чикита завещала половину своего состояния Сехисмундо и половину Рустике. Но денег к тому времени оставалось уже немного. После двух мировых войн сбережения ее сильно потеряли в цене. Дом выставили на продажу, и, едва получив за него деньги, Рустика решила вернуться на Кубу.

— Сеньорито Мундо и Косточка (тоже те еще старые хрычи, сами понимаете, годы-то идут) звали меня жить с ними, — сказала она. — Они все еще держат похоронную контору и даже предложили мне вступить в долю, но я не захотела. Не по нраву мне доживать жизнь среди свечек и гробов. Вот я и подалась сюда.

В Матансасе она купила домик неподалеку от кладбища, чтобы каждый день носить цветы бабке на могилу.

— И дону Игнасио с доньей Сиренией, конечно, — уточнила она. — Иначе сеньора Чикита меня не простит, а я знаю: однажды мы снова встретимся, и уж она с меня спросит.

Я поинтересовался, как она меня нашла, и она вытащила из сумочки мятый конверт. Я послал это письмо Эспиридионе Сенде, когда только начал жить с Кармелой.

— Я ей не отдала, — призналась Рустика, глядя мне в глаза. — Не хотела сыпать ей соль на раны. Вы не представляете, как она по вам скучала, когда вы уехали! Я и не думала, что она к вам так прикипела. Долго переживала.

Тогда я спросил про книгу. Напечатали ли ее после смерти Чикиты, как она и рассчитывала? Рустика опять хмыкнула и ответила, что лилипутка оставила соответствующие распоряжения своему адвокату. Но, как тот ни рыскал по всему дому, рукописи найти не смог, и воля покойной осталась неисполненной.