– Ну и сам пригляди, – буркнул Морозов, хлопнув дверью, и крупно зашагал к крыльцу, осматриваясь уже не сквозь стекло.

Сад, зона барбекю и детская площадка были вылизаны как надо, следов вчерашней отвальной не осталось – только к дальнему сарайчику с инвентарем приткнулись два здоровенных черных мешка.

– Валь, что за хрень, – сказал Морозов, остановившись под кованым козырьком со львами и грифонами, заказом Артема, и нашаривая в кармане ключи. – Они мусор не вывезли, у сарайки мешки стоят.

– Да, Слава звонил, виноватился, что машина сломалась. Бригада на своих до автобуса убежала, а мусорка завтра рано утром придет.

– В субботу рано утром, зашибись. Разбудят меня – лицо сломаю. Каждому. Так и скажи.

– Так точно.

Морозов дезактивировал сигнализацию и закончил:

– Ладно, побыстрей сегодня управьтесь. У меня через два часа ужин с Салтыковым, к тому времени всё чтобы подчищено было. И не звони, понял?

– Лично проконтролирую. Удачи, Сергей Васильевич.

– Ага, – сказал Морозов и сложил телефон.

Удача – для халявщиков и истериков. Мужчина становится настоящим, если сам строит настоящее, и степень удачливости определяет сам. Хорошо спланировал, ресурсов не пожалел – будет тебе удача. Не рассчитал, схалтурил, не на того поставил, пожадничал – готовься жаловаться на неудачливость, коли жив будешь.

Морозов жадничать не собирался.

Он прошел, не разуваясь, через холл в спальню, открыл сейф, извлек папку с документами и самый толстый конверт, заглянул в него и поворошил пачки банкнот: двести пятьдесят, всё верно. Неудобно перед губернатором получится, если хотя бы сотни долларов недостанет. Подумав, Морозов извлек еще конверт, уполовинил содержимое, подсунув полтинник под оставшийся расходный фонд, а конверт пристроил в карман. Салтыкова тоже надо смазать, человечек полезный, в хозяйстве пригодится.

Морозов упаковал толстый конверт в папку, закрыл сейф и вернулся к входной двери, но, взявшись за ручку, ощутил легкое бурление в кишках. Все-таки волнуюсь, понял он с легким удивлением. Или вколоченный мамой рефлекс работает: из дома выходишь – зайди в туалет, хочешь, не хочешь – неважно.

Маму надо слушаться. Морозов отложил папку на вычурную тумбу, которую чокнутая Алена заказала, как и почти всю мебель, во Флоренции за дикие деньги, а растаможка обошлась в деньги втрое более дикие, и шагнул к сортиру, но зацепился взглядом за что-то в глубине гостиной, непривычное и неуместное.

Он подобрал папку, вошел в сумрачную гостиную и обмер.

На двенадцатом резном стуле, который странным образом не вписался в обрамление обеденного стола, а потому был сослан в дальний угол, сидел Эрик. Он и в приемной Морозова так ждал на первых порах, когда его еще можно было допускать в совместное публичное пространство: в уголку, неподвижный, с прямой спиной и ладошками на коленках. Но тут-то была не приемная. И не публичное пространство, тем более не такое, какое Морозов был готов считать совместным с кем-либо, кроме семьи.