Эрик смотрел без выражения. Морозов зачем-то объяснил:

– Он косячный, два номера подряд на одно и то же ФИО, а фотки разные. Сергеев Николаевичей Ивановых, конечно, тысячи, но зачем нам лишние вопросы.

Эрик кивнул и неожиданно спросил:

– А почему Радмир?

Морозов раздраженно посмотрел на него – не привык отвечать на вопросы подчиненных, тем более, считай, покойных. Но все-таки ответил:

– Наверное, свободное было. Я не спрашиваю. Меньше знаешь, как говорится. А что, не нравится?

Эрик заулыбался и не ответил. Мне бы такие зубы, снова подумал Морозов, и назидательно сообщил:

– Не имя красит человека, а наоборот. Сделают в телике передачу «Говно» – и если интересная получится, любому за счастье будет в «Говно» попасть. Гениальный писатель назовет героя «Сволочь», да хоть «Никто» – и через пару лет так детей называть будут. Я в детстве фамилии стеснялся, меня то Павликом дразнили, то боярыней. А когда «Морозовский» достроят, полгорода будут себя называть морозовскими, а остальные – завидовать и мечтать присоединиться. Важно не кто ты есть, а что после тебя остается. Песни, книги, счастливые люди в новых домах.

– Дети, – подсказал Эрик непонятным тоном.

Про детей ты зря, подумал Морозов холодно. На этом мы и остановимся.

Он кивнул и, помедлив, протянул руку. Эрик, опять полыхнув улыбкой, ответил на пожатие. Ладонь у него была неожиданно прохладной и твердой.

– Дверь прикрой просто, сама захлопнется, – сказал Морозов уже в спину Эрику.

Эрик кивнул, а Морозов попытался вспомнить, почему сам не захлопнул дверь, когда пошел к сейфу. Или захлопнул, просто Эрик был уже тут, просочившись сквозь швейцарский замок и сигнализацию?

Он хотел спросить об этом, но дверь уже хлопнула.

Ладно, какая разница, подумал Морозов, выходя в пустой холл. Больше я его не увижу. Больше никто его не увидит. Валя не такой изобретательный, но дело знает туго.

В кишках опять забурлило. Морозов, ругнувшись, положил папку на тумбу и поспешил в сортир, мельком подумав, что зря он туда-сюда по паркету, туфли мягкие, конечно, но могут остаться царапины. К Аленке поеду – велю Славе в три захода отполировать.

Уже облегченно постонав на унитазе, Морозов сообразил, что не посмотрел, обут ли Эрик. Дверью он хлопнул быстро, вряд ли успев влезть во всегдашние говнодавы. И не снимал, получается? Это было непростительно.

Да никто и не прощает, подумал Морозов, переводя взгляд с голых колен на оставшуюся приоткрытой дверь, и вздрогнул.

Эрик был обут. Во всегдашние говнодавы. И улыбка была всегдашней, застенчивой. Он стоял в дверях с настольной лампой под мышкой, его, Морозова, любимой настольной лампой от «Тиффани», стоившей как нестарый «Мерседес», и разглядывал Морозова, будто милого котенка, извлекая из кармана черный сложенный полиэтиленовый пакет.