Только я ведь пока не жертва, подумала Аня. Столько людей вокруг – сильных, деятельных, умных, стали жертвами – а я нет. И не стану, быть может, если не захочу.

Наташа подняла отчаянные глаза от проклятой рукописи и уставилась в упор. И Ане стало стыдно, а в груди и висках заныло. Она встряхнулась, сбрасывая воспоминания и ноющую боль вместе со стыдом, вытянула из шопера телефон вместе с телефонной картой, в которой по контуру была прорезана симка, и, старательно задудев «Everything I Wanted», поддела за угол и стащила с аппарата сиреневый пластиковый чехол, вытерла о джинсы, пока мама не видит, пылевую строчку вдоль кромки корпуса и потянулась к столу за скрепкой. Чехол свалился на пол. Аня посмотрела на него неодобрительно, дотянулась до скрепки, но положила ее обратно, чтобы не потерять, и, добавив в дудение покряхтывание, сползла на пол.

Из чехла выпала ненужная мелкота: читательский билет в областную библиотеку, пустая карта ВТБ, на которую один раз перечислили полторы тысячи рублей стипендии, два счастливых автобусных билетика, почему-то семечко акации и плоский бежевый прямоугольник с полтора ногтя величиной. То ли свернутая бумажка, то ли упакованный кусочек жевательной серы. Тетя Жанна привозила похожие с Байкала, Ане та смола чуть все пломбы не вынула. Но этот микроконвертик из пергаментной бумаги на пластинки серы не походил совсем.

Аня не видела эту бумажку никогда в жизни. Это точно. И уж совсем точно она не совала ее в чехол телефона.

Наркотики, подумала она, обмирая. Кто-то подкинул мне наркотики, и сейчас в квартиру ворвутся менты, схватят меня и маму и посадят навсегда. И самый стыд в том, что мама решит, будто я и впрямь связалась с наркотиками, потому из вуза и вылетела, а всё остальное просто придумала, одурманенная героином и кислотой. А я ни за что не смогу ей ничего доказать.

А ну заткнулась, сказала себе Аня, ловя, скручивая и вбирая в себя панику, как лишнюю зубную пасту обратно в тюбик. Получилось именно что как с пастой – собрать всю панику не удалось, зато удалось умять совсем слепящее безумие, а оставшийся слой ужаса позволил мыслям шевелиться, пусть то слишком медленно, то вприпрыжку и врассыпную, но спасибо и на этом.

Кому надо мне наркотики подбрасывать? Они вообще-то денег стоят.

А ментам и понадобилось, услужливо подсказал рептильный мозг или какой-то еще кусок разума, ответственный за «А-а-а, всё пропало» и давно привыкший господствовать над Аниным сознанием.

А зачем?

А чтобы Пашин телеграм заткнуть. Они знают, что я ему помогаю, собираются завести всех причастных под уголовку, а проще всего это сделать с помощью обвинений в терроризме, педофилии или распространении наркотиков. Но педофила из меня при всём желании вылепить непросто, терроризм фабриковать – тоже гимор тот еще, надо группу сколачивать, провокатора засылать, переписку провоцировать, чтобы предъявить создание организованной группы и преступный умысел, Аня знает, читала. А наркотики – малюсенькие и дорогие. Вот такую штучку сунул в одежду – и особо крупный размер, лет восемь-десять, небось.