— Это поклонился ум человеческому чувству, которое выше ума, — сказала одна из внучек — четырнадцатилетняя Вера, угрюмая и задумчивая.

— О-о! Вот оно! Так, так, детко мое разумное, — вскричал дед Путько и погладил покрасневшую внучку по головке. — Ну, — сказал дедко, — теперь скажите мне, как завещал людям Христос любить?

— Христос учил, — подхватила скороговоркой быстроглазая Соня, — учил любить Бога всей душой, всем сердцем, всею мыслью и всею крепостью воли нашей, а ближнего нашего, как самого себя…

— Постой, постой! — закричал дедко. — Что ты бормочешь, таранта!.. Надо все толком, с расстановкой… А кто наш ближний? Скажи-ка ты мне.

— Каждый бедный, больной и несчастный, — отчеканила Соня.

— О! о! о! — закричал дедко и поднял палец высоко кверху, а вместе с ним поднялись и брови, и усы, и все волосы стали ежом. — О! о! — сказал он, — вот кого мы должны любить!

Но тут поднялся вдруг такой страшный трезвон в передней, точно хотели оборвать звонок, и все детки завизжали, вскочили и бросились в переднюю. Все они закричали:

— Это мама!

— Это — баба!

— Это — тетя!

Но всех их тотчас же ссадили и двери передней плотно прихлопнули, потому что нельзя же было пустить их навстречу приехавшей маме. Она была холодная, прямо с морозу, с улицы.

И вдруг в передней раздался громкий ребячий голосок.

— Уа! уа! уа!

— Ах! это куклу привезли! — вскричала Соня.

— Нет! нет! это маленький, маленький ребеночек! — уверяла Люба.

— Это мама привезла нам нового братца или новую сестрицу, — догадалась Зина и, прибавив: — Как я рада! как я рада! — вспрыгнула чуть не до потолка, так как комнаты в доме Петра Петровича были очень низенькие.

И все детки рвались в переднюю. Но мамка и нянька и сам Путько храбро отстаивали вход в этот карантин.

Наконец двери его распахнулись, и на пороге показалась девочка-подросточек, лет восьми-десяти, покрытая большим платком. Она несла на руках маленького ребеночка, бережно кутая его в дырявый зипунишко, которого мохры и лохмотья волочились по полу. А за ней шла другая девочка-крошка лет четырех-пяти, в худенькой, истасканной душегрейке. А за ними шла мама, а за ней уже горничная несла большой сверток.

Дедко отскочил от двери и развел руками.

— Господи Иисусе! Что это?! — вскричал он в изумлении.