— Как же! — вскричал дедко. — Куда же вы его несли?

— А к маме. Ведь у нас мама есть.

— О! о! о! — закричал дедко, — чудиха ты Христова! Чем же бы мама твоя стала кормить его — а? Коли у нее нет даже тридцати копеек к празднику, а?

Стеша задумалась.

— А мы бы сами кормили его, — вскричала она радостно. — У тетки Акулины есть корова… Тетка Акулина стала бы нам давать по кружечке кажиный день… Много ль ему нужно! Махонькому такому!

— О! о! о! о! вот как догадалась! Так вот тебе сейчас и будет тетка Акулина молока давать… Да ему и мало твоей кружечки-то… Ему надо, по крайней мере, бутылку, а потом и двух бутылок мало будет, а бутылка-то стоит пять-шесть копеек… И вот пройдут пять-шесть дней, и ты давай-выкладывай двадцать пять или тридцать копеек… Где они у тебя? О! о! о! — и дедко посмотрел на всех и высоко приподнял брови…

— Если бы люди любили друг друга, — сказала тихо Вера, — как учил Христос, то они не бросили бы маленького младенчика на снег, всем было бы место.

Но тут вдруг внучка Галя, худенькая, бледненькая, припала к столу и горько-горько зарыдала. И дедко вскочил, как встрепанный, и все на нее уставились.

— Что ты? Что ты?.. Господи помилуй!.. С чего, почему? — кричал дедко.

— Зачем! Зачем… он не умер?!. — плакала Галя. — Умер бы он, и его… его… его тотчас же взяли бы ангелы на небеса к Господу… А здесь, здесь!.. Скверно!

— Что ты?! Что ты?! Неразумная детка… Ах неразумная! — вскричал дедко. — Все Бог устроил, и всякий должен хвалить Его. Коли он послал душу на землю, так мы не должны… Слышишь, не должны желать, чтобы Он взял ее.

Но в это время мама подошла к Гале и, взяв ее обеими руками за головку, крепко поцеловала ее.

— Полно! полно, моя дорогая! Мы его не отдадим, он у нас останется, — говорила она.

И Галя крепко обхватила шею мамы и зарыдала на груди ее.

— Она сегодня целый день невеселая; ей, верно, нездоровится, — сказала мама и унесла Галю в детскую.

На миг все притихли, и среди этой тишины резко раздался голос гимназиста Коли. Он был уже в шестом классе — худой, желтый, весь в веснушках, с большой головой, на которой был целый овин кудлатых рыжеватых волос. Он весь вечер молчал, на все смотрел исподлобья серыми большими глазами и насмешливо улыбался.

И теперь он сидел, облокотившись на стол, в своей гимназической расстегнутой куртке и нервно играл чайной ложечкой.

Дедко долго ерошил свои седые волосы; наконец обратился к гимназисту.

— Ну! Ты — суэмудрый Мефистофель — что скажешь?

— Я — ничего, — говорит Мефистофель. — Это ты ведь учишь Христовым заповедям… А я что? Я молчу… Я только не знаю, как мне любить ближнего, как самого себя, если я сам себя нисколешенько не люблю; даже терпеть не могу. И каждый день ругательски ругаю… готов поколотить даже… да жалко!