А. А. Крылов Перед роспуском[839]

А. А. Крылов

Перед роспуском[839]

Вечернее занятие началось. Лампы в классах зажжены, но не учится сегодня бурсакам, нейдет на ум книга. Завтра распустят на Рождество. Почти три недели не ходить в класс, валяться на перине у отца или матери и не слыхать этих проклятых звонков, не получать затрещин — да это счастье, блаженство для бурсака. Этих дней они ждут с самого первого дня учения.

Книги лежат открытыми, но никто не смотрит в них, зная, что завтра уроков не будет. В классе носится шум, рокот. Это бурсаки собрались кучками и говорят о предстоящем вакате, вспоминают о прошлых, о жизни дома и так далее.

В углу, у печки, более оживленно и нередко слышится смех. Там врет Кузька-масленик, бурсацкий комик; он потешает сальными прибаутками, выкидывает коленца. Никто в училище не может спорить с ним. Он все может сделать: и достать лежа иголку, положенную за голову, заложить ногу за шею и, в то же время, достать языком нос. Одно только не давалось Кузьке — это ученье и достать ртом локоть. На первое он давно махнул рукой; достать же локоть — было его заветной мечтой. Он каждый день упражнялся в этом, даже ночью его преследовала эта idee fixe. При более благоприятных условиях из Кузьки мог бы выйти дельный человек, но бурса испортила его и сделала из него «промышленника», принципами которого было увтулить, слямзить, упереть, надуть или, говоря обыкновенным языком, украсть каким бы то ни было образом.

Но всего веселее под партой у Дедка, куда забрались Козел, Бабушка и еще несколько бурсаков. У Дедки целая столярная мастерская. Он механик-самоучка. Теперь он сделал очень замысловатую игрушку — медведя и мужика и дает «представление». В других кучках идут тихие разговоры. Кто не заседал в кучке, тот или мечтал, или спал.

Sopatura — маленький, худенький бурсачок, сидел за своей партой и мечтал, как он пойдет на Рождество к дедушке, что будет там делать и т. п. Бурсаки не любили Sopatur’ы, потому что он был городской и гораздо развитее их, а главное, что он был бессилен и не любил никого задевать. Sapa слыл за фискала. Много, много приходилось вследствие этого терпеть Sap’e. Его только тот не щипал и не шингал, кому было лень. О фискальстве он и не помышлял, но бурсацкая молва заклеймила его этим позорным именем.

Sapa еще не знал всех бурсацких обычаев, но слыхал, как дорого платятся фискалы за свое ремесло. Он знал и время, когда расправляются с ними. Время это — перед роспуском на вакат.