«А что, если они вздумают меня взбутетенить? Да еще под шубами?» — вдруг пришла ему страшная мысль, прервавшая розовые мечты.

И перед нервным, впечатлительным, чутким, подозрительным мальчиком ярко, рельефно нарисовалась картина, как в бурсе взбутетенивали фискалов. Sapa задрожал, и на глазах у него невольно показались слезы.

— Что ты нюни-то распустил, баба! — вдруг раздался сзади Sap’ы голос его злейшего врага Жида. И три здоровые с завертом шпанки впились в голову бурсака.

* * *

Раздался пронзительный звонок к ужину. Бурсаки кинулись через двор в кухню, толкая друг друга и рассыпая вокруг шпанки и зуботычины.

— Кони! — крикнул повелительно Жид и взобрался на окно. В одно мгновение к нему подлетел Шхуна — длинный, бессильный бурсак.

— А! сволочь ты эдакая, — ехидно, со злостью проговорил Жид, прибавляя нецензурные выражения, — кто давеча не хотел везти меня?

И посыпались зуботычины со шпанками. Жертва молчала и только изредка гоготала по-лошадиному да била ногою по полу. Жид уселся верхом и поехал ужинать.

— Вези по снегу! — приказал он, и Шхуна побрел по сугробу, зачерпывая в сапоги снег.

Кончился ужин. Какая-то боязнь одолела Sap’ой. Дрожа всем телом, он вышел из кухни и направился в корпус. На дворе темная-темная ночь. В небе едва мелькают звезды. Sapa добегал до места…

— Крой! — раздалось за ним шепотом, и в тот же момент чья-то сильная рука накинула на Sap’y толстую шубу. Мигом Sapa очутился в сугробе. Послышались удары за ударами; сначала кулаками, а потом коленками и каблуками. Еще минута, и жертва лежала в сугробе без чувств, сильно побитая.

Холод заставил очнуться Sap’y. Дрожа от стужи и волнения, но еще не чувствуя сгоряча боль, отправился Sapa в корпус. Сначала он хотел было идти жаловаться к надзирателю, но потом раздумал.

— За что они меня? За что? Разве я им что-нибудь худое сделал? — шептал он, сидя в темном углу коридора. Слезы лились из его глаз, рыдания душили его. А рядом с ним слышался беззаботный смех и шутки Масляника.