Он развернул бумажку и осторожно вынул из нее стрельчатой формы фарфоровую дощечку с нарисованной на ней акварелью головой Спасителя Гвидо Рени; потом опять глубоко вздохнул, беззубый рот его полуоткрылся беззубой улыбкой, и он протянул девочке свой подарок.
— Voilà… C’est ma mère, quand je quittais la France…[871]
Мосье Братьэ остановился, нежно, задумчиво улыбаясь, и потом продолжал…
Бог знает, была ли правда то, что он говорил; но в эту минуту он сам, очевидно, искренне верил в свои слова, и сам был ими глубоко растроган.
Много и долго говорил он. Говорил и о своей матери, и об ее благословении, и о Франции, и о рояле, и о Долли, и о бедных, и о богатых, и даже о Том, о Котором он вряд ли много думал всю свою жизнь, а Долли, переводя глаза с него на Спасителя Гвидо Рени, стояла между его колен и, внимательно слушая его, видела его волнение, и на душе ее становилось все светлее и светлее: горечь разочарования таяла, уходила куда-то, и вместо нее какие-то новые, неясные, но добрые, нежные чувства зарождались в ней. Ей было невыносимо жалко Братьэ, и вдруг девочка вскинула свои тонкие руки, обвила ими жилистую шею старика и крепко приложилась своим нежным ротиком к его худой, желтой щеке.
— Oh, mon enfant![872] — проговорил Братьэ и обнял девочку.
В эту минуту оба они — и бедный старый француз, и богатая маленькая Долли, поняли друг друга; он, неверующий, мысленно помолился о ней и благословил ее на жизненный путь. Она инстинктивно, своей детской душой поняла, что сегодня получила «солидный» подарок на всю жизнь.
А. И. Куприн Тапер[873]
Тапер[873]
Двенадцатилетняя Тиночка Руднева влетела, как разрывная бомба, в комнату, где ее старшие сестры одевались с помощью двух горничных к сегодняшнему вечеру. Взволнованная, запыхавшаяся, с разлетевшимися кудряшками на лбу, вся розовая от быстрого бега, она была в эту минуту похожа на хорошенького мальчишку.
— Mesdames[874], а где же тапер? Я спрашивала у всех в доме, и никто ничего не знает. Тот говорит — мне не приказывали, тот говорит — это не мое дело… У нас постоянно, постоянно так, — горячилась Тиночка, топая каблуком о пол. — Всегда что-нибудь перепутают, забудут и потом начинают сваливать друг на друга…
Самая старшая из сестер, Лидия Аркадьевна, стояла перед трюмо. Повернувшись боком к зеркалу и изогнув назад свою прекрасную обнаженную шею, она, слегка прищуривая близорукие глаза, закалывала в волосы чайную розу. Она не выносила никакого шума и относилась к «мелюзге» с холодным и вежливым презрением. Взглянув на отражение Тины в зеркале, она заметила с неудовольствием: