Улыбаясь своей грустной улыбкой, старик подошел к девочке и так же, как днем, стал гладить ее по длинным распущенным волосам.

— Voyons, dites-moi — est-се que vous n’aimez-pas la musique? Eh?..[863]

Долли и хотела отвечать, и не знала что.

— Нет, я люблю музыку, — пролепетала она наконец.

— Так что же, что же? Что заставляет вас так плакать? Вы хотели другого подарка? Eh?.. Voyons, voyons…[864]

Старик сел и, приблизив к себе девочку, поставил ее между своих колен.

— Voyons, dites-moi autre chose? Oui?[865] А я уже представлял себе, — продолжал он, видя, что голова Долли еще ниже поникла при его последних словах, — я представлял уже себе, как чьи-то маленькие пальчики будут бегать по этой клавиатуре и играть Малинору… Да! А другие чьи-то длинные пальцы будут играть Carillon и не будут бояться, что им скажут «довольно», как сегодня… Помните?.. И второго стакана чаю я так и не получил?..

Долли подняла голову и сквозь слезы стала прислушиваться к болтовне старика.

— А тут, — продолжал мосье Братьэ, — тут моя маленькая Долли будет угощать меня чаем каждый урок. И нам будет так хорошо… А кстати, сыграть им там Carillon? — спросил он вдруг, меняя голос. Ведь меня пригласили во дворец на квартетные вечера… Вы слышали?.. Oui[866]. И сама маленькая Долли не знала, да?.. Она не знала, ma petite Dolly[867], — он полузакрыл глаза, — к чему поведет ее приглашение, к каким последствиям…

Долли, не понимая всей важности рассказываемого факта, все же почувствовала, что случилось что-то хорошее для Братьэ, и улыбнулась.

— Да! — мотнув головой, сказал француз, открывая глаза, и, взяв платок девочки, он осторожно стал вытирать ей глаза и мокрые от слез щеки. — Да!.. — он тихо засмеялся. — Eh bien, oui, je leur jouerai ça, ma mignonne[868]. А вот пока я вам хотел не сыграть, а подарить кое-что на память, моя маленькая Долли… C’est un souvenir que vous aurez de moi[869], когда меня уж больше не будет…

Мосье Братьэ засунул руку за жилет, лицо его сделалось серьезным, и он стал доставать оттуда какой-то предмет. Руки его дрожали, и вдруг, видимо, его охватило волнение.

— Tout à l’heure, mon enfant, — прошамкал он, — tout à l’heure[870]. Я хотел бы, чтобы вы… чтобы вам… полюбился мой подарок… Вот, вот…

Он остановился, передохнул и, откинув назад длинные седые волосы, после долгих усилий достал из внутреннего кармана старый большой, черной кожи, бумажник и открыл его.

Долли внимательно смотрела на него. Слезы ее высохли. Лицо светилось любопытством.

— Вот… это благословение моей матери… — торжественно начал опять мосье Братьэ, порывшись в бумажнике и доставая оттуда четырехугольную, старенькую, полуразорванную, полуистлевшую на углах бумажку.