Только после двухчасового ожидания Долли наконец почувствовала, что близится конец ее терзаниям, предположениям и радостно взволнованному настроению. Бурнашов, раздав всем угощения и подарки, проводив некоторых важных гостей и усадив других за карточные столы, подозвал ее к себе и, улыбаясь, сказал что-то насчет того, что она уж большая; затем он взял ее за руку и повел в классную.

У Долли захватило дух. Подымаясь по лестнице, она уже представляла себе, как на нее наденут малиновое шелковое платье с длинным шлейфом и как она сойдет в нем вниз к удивлению и восхищению других детей… Только на верхних ступеньках нашло на нее вдруг сомнение в возможности осуществления желания и вместе с тем такого великого, как ей казалось тогда, счастья. Она совсем застыдилась, опустила глаза и попятилась, вызвав удивленный вопрос отца:

— Что такое?.. Что?

Глядя на нее, Бурнашов отворил в классную дверь и, выпустив руку девочки, остановился на пороге.

Долли исподлобья быстро оглядела комнату (в ней, у окна, стояла кучка людей, глядевших в сторону ее, Долли) — увидела, что ни трюмо с зажженными свечами, ни покрытого кружевами платья, разложенного перед ним на стульях, не было, и, услышав слова отца: «ты хотела солидное: вот тебе вещь на всю жизнь», — взглянула на эту вещь и, закрыв лицо руками, залилась горькими слезами.

У противоположной двери стены темным пятном выделялся силуэт кабинетного рояля.

Бурнашов, ожидавший совершенно иного эффекта, поглядел на девочку с недоумением.

Все, бывшие в комнате, всполошились. Екатерина Николаевна приблизилась к дочери и с досадой стала спрашивать ее, что с нею. Алида Федоровна, находившая, что этот подарок — непозволительное баловство, с неудовольствием оглядывала неразумных родителей. Мосье Братьэ басом уверял всех, что это слезы d’émotion et de joie[860]; какая-то старушка вторила, покачивая утвердительно головою, а Долли плакала и плакала, прижимаясь к матери.

— Э-э, мой друг, — проговорил наконец Бурнашов. — Я думал, ты правда большая, а оказывается…

Он не докончил, повернулся и пошел из комнаты.

— Ай, Долли, Долли, как тебе не стыдно! Ты обидела отца! — заговорили все. — Беги, проси прощения!

Но Долли и сама чувствовала это. Она бросилась за отцом, поймала его в коридоре и, схватив его руку, стала порывисто ее целовать.

V

— Eh bien, eh bien, mon enfant![861] — говорил мосье Братьэ, когда все взрослые вслед за Бурнашовым ушли, и он, выйдя вместе с другими, вернулся из коридора и остался один с Долли, старавшейся проглотить свои слезы, чтобы, согласно приказанию Екатерины Николаевны, идти вниз. — Mais qu’est-се qui vous fait pleurer de cette manière?.. Hein? Voyons, voyons[862].