Как-то он меня остановил в длинном консерваторском коридоре и предложил под «аккомпанемент» доносящихся, из-за дверей аудиторий различных звуков: пения, игры инструментов, настройки рояля, – стать ни много ни мало певицей в его ансамбле. Я от счастья даже не знала, что и сказать. Онемела просто… А девчонки все мне тогда ох как завидовали… Такой веселый парень, такой музыкант! Все уши прожужжали о его таланте. И всегда при деньгах, что при скудной студенческой жизни тоже немаловажно. К тому же нежмотистый, широкий человек! Не красавец, конечно. Но ведь не все же одному человеку Бог дает. Да и не так это существенно при всех прочих достоинствах: красавец – не красавец…

А он как раз тогда подыскивал тембр голоса, чтоб как у Ларисы Долиной, и уверял, что у меня именно такой и что учиться мне в консерватории нечему. Голос он мне сам поставит.

Недолгие наши репетиции закончились однажды поздним вечером тем, что в какой-то плохо прибранной небольшой комнатке ДК, которую занимал ансамбль, меньше чем через месяц после начала знакомства с развешанными по разным углам блестящими концертными костюмами, с недопитой бутылкой вина на журнальном столике и пепельницы, с давнишними, намертво приросшими к ней окурками, чуть ли не на своих же нотных листах, на протертом в некоторых местах диване, он профессионально лишил меня невинности. А до этого, то есть до того, как он сказал: «Давай отдохнем немного», мы весь вечер разучивали его новую, очень хорошую, светлую песню о любви…

– А ты че не сказала, что девчонка? – удивленно и даже как-то неприязненно спросил он, когда все произошло. – Ну, ты даешь! – повернулся он ко мне спиной, застегивая штаны. – Диван вон вымазали, – обернулся он на красное пятно, расползшееся по затасканной обивке. – Юбочку-то хоть одерни, – сказал он уже от журнального столика, выливая в стакан остатки вина и аппетитно похрустывая сочным яблоком.

– А тебе восемнадцать-то есть? – спросил, с удовольствием выпив вино.

– Через три месяца будет.

– А-а-аа, – раздумчиво протянул он. – А родители у тебя чем занимаются?

– Они у меня профессора. Филологи. Преподают в Томском университете, – как на экзамене, отвечала я, чувствуя маяту на душе, а внизу живота – несильную ноющую боль.

– Профессорская дочка, значит, – закончил он вялый диалог и с сожалением посмотрел на пустую бутылку вина. – Во вторник, как обычно, в семь, приходи на репетицию. Извини, проводить на могу. Поработать еще надо. Вот – на такси, – щедро сунул он мне в руку несколько крупных купюр.

А через три месяца, на моем дне рождения, мне стало плохо и я окончательно поняла, что беременна.