С тех пор прошло уже больше полувека. И я не знаю, что сталось со Светой Клещевниковой. Где она? Чем занимается? Жива ли? Но в независимости от того в этом она мире или ином, поскольку: «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых, ибо у него все живы», мне хочется попросить у нее, пусть и очень запоздалое, прощение за то, что я, так нередко, увы, обижал ее, не зная даже, отчего. Но точно не со зла.

Да и на Олега Конторина я зла теперь не держу. Ведь характер, как известно, не лечится. А он по натуре своей был действительно все-таки предатель и любил нападать со спины. И однажды тоже получил удар в спину, от одного из своих бывших «корешей», который после очередной отсидки вонзил ему под левую лопатку нож, лезвие которого угодило в самое сердце. Поговаривали, что причиной тому стал отказ Олега в очередной раз дать ему денег на водку. Но так это было или не так, я не знаю. И случилось это все уже в семидесятых годах прошлого века, когда и сам Олег стал начальником все той же продовольственной базы, сменив своего отца, «быстро сгоревшего» от рака печени…

Очнувшись от своих мыслей, я снова взглянул на девочку-калеку и увидел, что она сосредоточенно и почти не слышно, со строгим лицом, подпевает хору.

«Значит, знает почти всю литургию, – подумал я. – Какая умница!»

И еще я заметил, как она, неуклюже пытается дирижировать себе рукой, с длинными, бледными, красивыми пальцами. Однако рука плохо слушалась ее. Только чуть поднималась и опускалась вновь, не желая производить плавные, ритмичные движения из стороны в сторону.

А иногда Люда откидывала голову на подголовник кресла и улыбалась, какой-то странной улыбкой, порою похожей на гримасу, своему отцу, стоящему за ее спиной. Но и это движение, как было ощутимо, давалось ей с трудом. При этом глаза ее как будто закатывались и были видны лишь их белки. И так она мне в эти минуты напоминала Клещевникову Свету.

«Бедняга, – думал я, украдкой поглядывая на Люду, – какое же это, наверное, несчастье – чувствовать себя такой…»

К причастию матушка отца Николая, молодая, симпатичная, стройная женщина лет двадцати пяти, поднесла их маленькую, всю в рыжих кудряшках, дочь, годков трех. И с ними же, держась за длинный материн подол, к чаше подошел сын батюшки, мальчик лет четырех – пяти, с очень озорным лицом, неизменившимся даже в этот торжественный миг. За ними Сергей Карандин подвез к причастию Людмилу, лицо которой прямо-таки просияло от счастья, когда батюшка поднес к ее раскрытому рту ложечку «со Святыми Дарами» и торжественно произнес: «Причащается, раба божия Людмила, во оставление грехов и в жизнь вечную, аминь…»