«Да какие уж у нее грехи, если она с рождения такая? – подумалось мне. Это мы все в грехах, как в коросте. Вон и постоянный, в отличие от прочих, трудник Геннадий причащается вслед за Людмилой. А поговаривают, что он когда-то человека убил. Ой, да мало ли что говорят! – укорил я себя. – Не надо осуждать других. Тогда, глядишь, и тебя никто не осудит. Лучше, как говорит батюшка, свою: «грядку от сорняков пропалывать, а на чужой огород не заглядываться».

Всего причащающихся было человек девять. И в основном это были женщины, двое из которых пели в церковном хоре.

По окончании службы, когда немногочисленные присутствующие в храме, еще не потянулись нестройной цепочкой к кресту в руках священника, батюшка сделал объявление:

– Сегодня, ровно за неделю до храмового праздника – Преображения Господня, у прихожанки нашей церкви Людмилы Карандиной день рождения! Мы от души ее все поздравляем. Желаем всего хорошего и вручаем наши скромные подарки.

Батюшка сошел с амвона, подошел к Людмиле и положил ей на колени какие-то цветные коробочки, поданные ему кем-то из постоянных прихожанок. Потом, по православному обычаю, трижды поцеловал улыбающуюся девочку в обе щеки. После чего, вернувшись на амвон, сделал почти невидимый жест певчим, а те, хоть и не очень стройно, с преобладанием старческих дребезжащих голосов, но с воодушевлением пропели: «Многая лета!», повторив этот речитатив несколько раз.

Пока звучало песнопение, из-за барьера свечной лавки вышла мать Людмилы, высокая, строгая, задумчивая женщина. Подойдя к дочери, она поправила на ее голове косынку и, тоже поцеловав ее и что-то сказав ей и мужу, отнесла коробки в свечную лавку.

Когда «Многая лета!..» было пропето, я вспомнил запомнившееся мне изречение чилийского поэта Пабло Неруды (из его автобиографической книги: «Признаюсь: я жил», которая мне очень нравилась): «Я часто задаю себе вопрос: долгая жизнь – это награда или наказание?»

Я не видел лица девочки во время песнопения, потому что стоял сзади и в стороне от нее. Но когда ее отец, развернув кресло, покатил его к полукруглым ступеням, ведущим в этот цокольный этаж от двухстворчатой входной двери, я увидел, что лицо девочки, по-прежнему радостно светится, как во время причастия. И чувствовалось, что она счастлива каким-то безмерным, непонятным, не постижимым для нас счастьем.

У самых ступеней к коляске Людмилы подошел трудник Гена и, застенчиво улыбаясь, достал из кармана своего заношенного пиджака большую шоколадку. Склонившись, он протянул ее девочке и что-то сказал ей, а потом, видя, как она неуклюже тянет к ней руку, положил шоколадку в карман ее курточки. Распрямившись, он заодно перекинулся и несколькими словами с отцом девочки, по-видимому, уже по храмовым делам, которых всегда очень много. После чего отошел в сторонку.