В том, что касается еды, мне потребовалось некоторое время, чтобы выявить то, что вызывало у нее сильное отвращение. Ей очень не хотелось выглядеть привередой, и поэтому она заставляла себя давиться всем, что ей предлагали, если только я не обращала внимания на ее втянутые плечи и подавленную отрыжку. Она испытывала отвращение ко всему, в чем были «комки» (тапиока, пумперникель[183] с изюмом), «слизь» (окра, помидоры, загущенные крахмалом соусы), или «шкурка» («резиновое» желе на донышке стаканчика, остывшая коричневая поверхность в кружке с горячим какао, даже неочищенный персик). Хотя я испытывала облегчение от того, что теперь у меня ребенок, у которого вообще есть вкусы, – Кевину я могла бы готовить еду из цветного воска – она так тряслась перед этими видами пищи, так бледнела и потела, словно эта еда была готова съесть ее саму. Для Селии все ее окружение являлось одушевленным, и у каждого комка тапиоки была плотная, тошнотворная маленькая душа.

Знаю, тебя это раздражало: нужно было не забывать оставлять включенным свет в коридоре или вставать среди ночи, чтобы проводить ее в туалет. Ты не раз обвинял меня в том, что я с ней слишком нянчусь, потому что потакать страху – значит подкармливать его. Но что мне было делать, когда я обнаружила четырехлетнюю девочку в коридоре в три часа ночи, замерзшую в своей ночнушке и держащуюся руками между ног? Мне оставалось только просить ее всегда, всегда будить кого-то из нас, если ей нужно ночью пописать. Кроме того, Селия боялась такого множества разных вещей, что, возможно, в своих собственных глазах она была храброй. Какое количество других ужасных текстур и темных углов могло ее пугать, но она тихо и смело сама шла им навстречу?

Однако я провела границу, когда ты заявил, что она «прилипчивая». Ведь это безобразное слово – оно описывает источаемую сердцем сладость как липкую, докучливую субстанцию, которую нельзя с себя стряхнуть. И даже если «прилипчивость» не являлась бы просто гадким названием самого ценного качества на свете, она все же подразумевает недопустимо непрестанные требования внимания, одобрения и энтузиазма в ответ. Но Селия ни о чем нас не умоляла. Она не донимала нас просьбами пойти посмотреть, что она построила в детской, не дергала и не теребила нас, когда мы садились почитать. На любое мое непрошеное объятие она отвечала с благодарным пылом, который словно говорил о том, что она этих объятий недостойна. После того как я вернулась к работе в «КН», она никогда не жаловалась на мое отсутствие, однако лицо ее серело от горя, когда я оставляла ее в детском саду, и вспыхивало как новогодняя елка, когда я приходила домой.