Ты, конечно, будешь утверждать – ты и тогда так делал, – что старшие братья и сестры традиционно мучают младших и что мелочные преследования, которым Кевин подвергал сестру, укладывались в рамки совершенно нормальных. Теперь ты можешь возразить, что я нахожу эти случаи типичной детской жестокости ужасными только потому, что вспоминаю о них задним числом. А тем временем миллионы детей выживают в семьях, где процветают запугивание и драки, и часто с выгодой для себя, потому что это дает им урок неофициальной дарвиновской иерархии, в которой им придется разбираться, будучи взрослыми. Многие из таких прежних тиранов вырастают потом в заботливых мужей, которые помнят про годовщину свадьбы, в то время как их прежние жертвы превращаются в уверенных в себе молодых женщин с успешной карьерой и радикальными взглядами на право женщины иметь выбор. И все же мое нынешнее положение предлагает довольно мало привилегий, и у меня действительно есть преимущество судить об этом задним числом, Франклин, если преимущество – это вообще подходящее слово.

Когда я в прошлые выходные ездила в Чатем и обратно, я раздумывала о том, что, возможно, мне будет полезен пример нашей робкой, хрупкой дочери и ее христианского всепрощения. Но непостижимая неспособность Селии затаить обиду, которой она обладала с самого рождения, наводит на мысль, что способность прощать – это дар, который достается вместе с темпераментом, и совсем не обязательно это сложный навык, которому требуется научиться. Кроме того, я со своей стороны не могу точно сказать, что влечет за собой «прощение» Кевина. Оно уж точно не подразумевает, что нужно искусственно замалчивать события того четверга или что можно перестать считать его ответственным за них – это не было бы в интересах его морали в широком смысле. Я не могу представить, чтобы от меня ожидали, что я преодолею случившееся, словно это все равно что перепрыгнуть через невысокую каменную изгородь. Если тот четверг и был неким барьером, то сделан он был из плоской колючей проволоки, через которую я не перескочила – я билась и металась в ней, оставив истерзанные куски себя, и по другую ее сторону я оказалась лишь во временно́м смысле. Я не могу делать вид, будто он этого не совершал; я не могу делать вид, что не сожалею о том, что он это сделал; и если я покинула ту счастливую параллельную вселенную, за которую склонны цепляться мои компаньонки в комнате ожидания в Клэвераке, то причиной моего отказа от своего личного «ах, если бы только» было скорее истощенное воображение, нежели здравое согласие с тем, что «что сделано, то сделано». Честное слово, когда Кэрол Ривз официально «простила» нашего сына в программе CNN за убийство ее сына Джеффри, который уже добился не по годам ранних успехов в игре на классической гитаре и которого уже обхаживала Джульярдская школа[184], я понятия не имела, о чем она говорит. Она что, построила в своей голове стеклянный ящик вокруг Кевина, зная, что там обитает лишь ярость? Был ли теперь наш сын лишь тем местом, в которое ее разум отказывался заходить? В лучшем случае я могла предположить, что она превратила его в некое обезличенное и прискорбное природное явление, которое обрушилось на ее семью словно ураган, или разверзлось в их гостиной будто землетрясение, и она решила, что бесполезно сетовать на то, что сходно с погодой или сдвигом тектонических плит. Тогда бесполезно сетовать практически на любые обстоятельства – что большинство из нас совершенно не останавливает.