– Эй, Кев! – ты потер руки. – Твоей маме надо одеться, так что давай-ка пойдем и найдем что-нибудь очень-очень жирное и соленое в тех автоматах в холле!

Когда мы все вместе уезжали из больницы, ты сказал, что я, должно быть, совсем измучена, поскольку всю ночь вставала к новорожденной, и вызвался посидеть с ней, пока я немного посплю.

– Нет, – прошептала я, – это так странно, но я вставала лишь пару раз, чтобы покормить ее, да и то мне приходилось ставить будильник. Франклин, она не плачет!

– Ха. Что ж, не жди, что это продлится долго.

– Никогда не знаешь, как будет – они все такие разные.

– Дети должны плакать, – энергично сказал ты, – если ребенок только ворочается в кроватке и спит весь день, значит, ты растишь слабака.

Когда мы вернулись домой, я заметила, что с маленького столика в прихожей исчезла моя фотография, на которой мне было почти тридцать; я спросила тебя, убирал ли ты ее куда-нибудь. Ты пожал плечами и ответил «нет»; я решила не настаивать, подумав, что фотография найдется. Она не нашлась. Я немного расстроилась – я уже и близко не была такой красивой, а свидетельства того, что когда-то у нас не было морщин и мы были красивы, в самом деле со временем становятся очень ценными. Снимок был сделан в Амстердаме, на плавучем доме, с хозяином которого у меня был короткий и легкий роман. Я очень дорожила тем выражением лица, которое он ухватил на этом снимке: оно было открытым, расслабленным, теплым; снимок запечатлел простое наслаждение от всего того, что мне тогда требовалось от жизни, – свет на воде, великолепное белое вино, красивый мужчина. На этом портрете мягче выглядела та суровость, которой были отмечены большинство моих фотографий, с этим моим выпуклым лбом и затененными, глубоко посаженными глазами. Капитан плавучего дома прислал мне этот снимок по почте, а негатива у меня не было. Что ж, наверное, пока я была в больнице, Кевин стащил снимок, чтобы втыкать в него булавки.

Как бы то ни было, я не планировала выходить из себя из-за одной фотографии. На самом деле (хотя, боюсь, моя матримониальная метафора может показаться провокационной), когда я перенесла Селию через порог нашего дома, у меня возникло бодрящее чувство, что я придала здоровое равновесие нашим войскам. Откуда мне было знать, что доверчивая маленькая девочка в качестве военного союзника – это хуже, чем ничего; это открытый левый фланг.

Ева

18 февраля 2001 года

18 февраля 2001 года

Дорогой Франклин,

знаешь, я думаю, что, наверное, я вынесла бы все – тот четверг, судебные процессы, даже наше расставание – если бы только Селия могла остаться со мной. Тем не менее (и, наверное, это тебя удивит) я люблю представлять ее с тобой рядом, воображать себе вас двоих вместе. Я рада, что вы наконец можете узнать друг друга получше. Ты был ей хорошим отцом, и я не намерена тебя критиковать, но ты всегда так переживал, не проявляешь ли ты пренебрежения к Кевину, что перестарался с доказательствами того, что остаешься на его стороне. Ты держал Селию на расстоянии. А она, повзрослев, стала такой хорошенькой, правда? Ее красота была неуверенной и робкой, а тонкие золотистые волосы все время трепетали у ее лица. Думаю, ты обижался за Кевина – на то, что другие люди находили ее такой очаровательной, в то время как с Кевином они были склонны вести себя осторожно или были фальшиво и чрезмерно сердечны, а иногда – когда мы приходили в гости и не брали его с собой – было очевидно, что они испытывают облегчение. Ты считал, что это несправедливо. Думаю, если мыслить в масштабах вселенной, то да, это было несправедливо.