Я только что просмотрела все написанное мной до этого момента и поняла, что ужасно коротко рассказывала о целых семи годах наших совместно проведенных жизней; и более того, что изобилие информации в этом кратком пересказе относится к Селии. Мне стыдно за это, правда, стыдно; но, хотя я помню, как мы праздновали каждый из дней рождения Селии в течение этих лет, мои воспоминания о Кевине с возраста восьми лет и примерно до четырнадцати расплывчаты.

О, конечно, есть и несколько памятных моментов – особенно моя катастрофическая попытка поделиться воодушевлением своей профессиональной жизни, когда я повезла тебя и тринадцатилетнего Кевина (ты помнишь, что Селия была еще слишком мала и осталась с моей матерью) во Вьетнам. Я намеренно выбрала эту страну, потому что это то место, которое для любого американца – по крайней мере, для нашего поколения – неизбежно имеет какое-то значение, и это спасает от того двойственного чувства, которое так легко возникает в зарубежных странах, когда вы впервые туда приезжаете: «это просто другое место» и «да кому это надо», и жертвой которого Кевин бы неизбежно пал. К тому же Вьетнам лишь недавно открылся для туристов, и я, со своей стороны, не могла устоять перед такой возможностью. Но я могу уверенно сказать, что это чувство причастности и отягощенной чувством вины близости к рисовым плантациям и морщинистым пожилым женщинам в конических соломенных шляпах касалось лишь нас с тобой. Когда мне было около двадцати, я участвовала в марше на Вашингтон[195], а ты фактически умолял военный комиссариат, хоть и безуспешно, не признавать тебя негодным к службе из-за плоскостопия; Сайгон пал за три года до того как мы познакомились, и у нас с тобой случилось несколько бодрящих ожесточенных стычек на тему войны. У Кевина не было подобных ассоциаций, так что, наверное, вопреки моим намерениям я действительно притащила его в «просто другое место» и «кому это надо». Тем не менее я никогда не забуду жгучего унижения, которое испытала, когда наш сын – который схватывал все на лету – брел через море мотороллеров в Ханое, приказывая «узкоглазым» убираться с дороги.

Есть, однако, еще одно живое и яркое воспоминание, которое выделяется на этом расплывчатом фоне; и нет, Франклин, это не очередной подлый и клеветнический пример того, каким бессердечным был наш сын с самого рождения.

Я говорю о тех двух неделях, когда он так сильно болел. Ему было десять. Некоторое время доктор Голдблатт беспокоился, что это менингит, но мучительная спинномозговая пункция показала, что он не прав. Несмотря на плохой аппетит, Кевин в целом был здоровым ребенком, и это был единственный раз, когда наш сын болел так сильно и так долго.