«Авраам Линкольн был президентом. У Авраама Линкольна была борода. Авраам Линкольн освободил афроамериканских рабов. В школе мы целый месяц изучаем великих афроамериканских американцев. В прошлом году мы изучали тех же самых афроамериканских американцев в течение Месяца Афроамериканской Истории. В следующем году мы будем изучать тех же самых афроамериканских американцев в течение Месяца Афроамериканской Истории. Авраама Линкольна застрелили».

Если ты не возражаешь, я в кои-то веки встану на сторону Кевина: все время его учебы в начальной школе ты и его учителя считали, что ему нужна помощь в организационных навыках, но я решила, что его организационные навыки отточены как бритва. С первого класса эти задания демонстрировали интуитивный вкус к произвольному, к отупляющей силе повторения и к абсурдистским возможностям бессмысленного. Более того, его словно написанные роботом повествовательные предложения указывают не на то, что ему не удалось овладеть изящными приемами литературного стиля; они и являются его литературным стилем, доведенным до совершенства с той же дотошностью, которая присутствует в прозе Г. Л. Менкена[193]. Когда на родительских собраниях учителя с беспокойством сообщали нам о том, что Кевин «кажется, не вкладывает душу в домашние задания»; совсем наоборот: Кевин вкладывал в них душу – и душу, и сердце. Вот, посмотри-ка на его интерпретацию задания «Познакомьтесь с моей мамой», которое он выполнял в четвертом классе:

«Моя мать едет в другое место. Моя мать спит в другой постели. Моя мать ест другую еду. Моя мать возвращается домой. Моя мать спит дома. Моя мать ест дома.

Моя мать говорит другим людям ехать в другое место. Другие люди спят в другой постели. Другие люди едят другую еду. Другие люди возвращаются домой. Другие люди спят дома. Другие люди едят дома. Моя мать богата».

Я знаю, что ты думаешь или что думал тогда. Что притворным было угрюмое, отстраненное поведение Кевина со мной, а с тобой он мог расслабиться и стать собой – веселым и жизнерадостным. Что всеобъемлющая неестественность его письменных работ говорила об обычном расхождении между мыслями и способностью их выразить. Я готова допустить, что его ограниченная снисходительность по отношению ко мне была уловкой, даже если это выжидание удобного момента, истоки которого были в дне, когда я забрала у него водяной пистолет, производило впечатление настоящего. Но ни «Бобр» Кливер[194], ни заводной простак-школьник не были менее фальшивыми. Кевин был игрой в наперстки, в которой ни под одним наперстком не имелось шарика.