О нет, конечно же не ты один был настолько доверчив; с учителями Кевин тоже годами актерствовал. Благодаря тебе у меня до сих пор есть стопки его домашних заданий. Ты был исследователем-любителем американской истории, поэтому вел нашу семейную хронику, фотографировал, клеил альбомы; я же была склонна рассматривать сам опыт как воспоминание. Так что я даже не совсем понимаю, что на меня нашло и заставило спасти из кучи хлама вроде тренажеров-степперов и приспособлений для нарезки яиц, которую я бросила при переезде, папки с сочинениями Кевина.

Может, я спасла эти папки только из-за того, что на них стояла сделанная твоим плотным наклонным почерком надпись «Первый класс»? На этот раз я думаю, что нет. Я прошла через два судебных процесса (если не считать третьим то, что им предшествовало), и я научилась мыслить исходя из того, что может представлять собой доказательство. Ведь я настолько привыкла отрекаться от владения собственной жизнью в пользу других людей – журналистов, судей, авторов веб-сайтов, родителей убитых детей и самого Кевина, – что даже сейчас я не испытываю желания сложить или уничтожить сочинения моего сына: а вдруг это сочтут намеренным повреждением улик.

В общем, сегодня воскресенье, и я пытаюсь заставить себя прочесть некоторые из них. (А ты осознаешь, что я могла бы их продать? И я не имею в виду за какую-нибудь мелочевку. Судя по всему, это как раз тот сорт недолговечных сувениров, которые продаются на аукционе eBay[191] за тысячи долларов вместе с достаточно умелыми пейзажами кисти Адольфа Гитлера.) Их невинное физическое олицетворение обезоруживает: крупные бесформенные печатные буквы, хрупкая пожелтевшая бумага. Как прозаично, подумала я сначала – я не узнаю ничего, кроме того, что он, как хороший мальчик, выполнял домашние задания. Но продолжив читать, я заинтересовалась и втянулась в это занятие с той же нервной увлеченностью, которая заставляет человека ковырять и выдавливать нарождающийся фурункул или вросший волос.

Я пришла к выводу, что Кевин был склонен пудрить своим учителям мозги не той щенячьей жизнерадостностью в стиле «Семьи Партридж»[192], с которой он приветствовал тебя дома после работы, а жутковатым недостатком эмоциональной реакции. Работы Кевина всегда очень буквально следуют заданию: он ничего к ним не добавляет, и если на них стоит низкая оценка, то обычно за то, что они слишком коротки. С ними все в порядке. Они фактологически верны. В них нет ошибок в правописании. В тех редких случаях, когда учителя писали на них туманные замечания насчет того, что «он мог бы выбрать более личный подход к материалу», они были не в состоянии указать, чего именно не хватало в его сочинениях.