Когда он только начал заболевать, я заметила, что в том, как он воротит нос от приготовленной мной еды, больше нет издевки: он смотрел в свою тарелку и сползал на стуле, словно признавая свое поражение. На самом деле, поскольку он, как и его мать, привык бороться с собственными порывами так же, как и с внешними силами, он все же попытался впихнуть в себя сарму с бараниной, но потом сдался. Он не маячил в темных углах и не маршировал по холлу, словно придирчивый начальник – он принялся бродить по дому, то и дело прислоняясь к мебели. Застывшее выражение его лица смягчилось, и с него исчезла самодовольная кривая ухмылка. Через какое-то время я нашла его беспомощно скрючившимся в моем кабинете, на армянском ковре, испачканном тушью; меня поразило, что, когда я помогла ему встать и понесла его в кровать, он не сопротивлялся. Франклин, он обнял меня за шею.

В своей комнате он позволил мне себя раздеть, а когда я спросила, какую пижаму он хочет надеть, вместо того чтобы закатить глаза и ответить «Мне все равно», он на минутку задумался, а потом тихо прошептал: «Космическую. Мне нравится обезьяна в ракете». Это был первый раз, когда я услышала, что ему нравится что-то из его одежды, и когда я обнаружила, что именно эта пижама лежит в корзине со стиркой, я очень расстроилась, вытряхнула ее и поспешила обратно, пообещав, что на следующий день я ее постираю, чтобы она была свежей и приятной. Я ожидала услышать в ответ «Не надо», а вместо этого получила – тоже впервые – «Спасибо». Я подоткнула вокруг него одеяло, и он с радостью устроился под ним, натянув его до подбородка. На его лице горели яркие лихорадочные пятна; когда я вставила термометр между его горячих губ, он начал нежно и ритмично посасывать его, словно в возрасте десяти лет наконец научился сосать грудь. Температура была высокой для ребенка – выше 38°С, и когда я протерла ему лоб влажной тканью, он замурлыкал себе под нос.

Я не могу сказать, являемся ли мы больше или меньше собой, когда болеем. Но те поразительные две недели стали для меня откровением. Когда я сидела на краю его постели, Кевин прижимался макушкой к моему бедру. Как только я поняла, что можно рискнуть, я подтянула его голову к себе на колени, и он схватился за мой свитер. Пару раз, когда его тошнило, он не успевал дойти до туалета; но, когда я убирала за ним и говорила, что ему не о чем беспокоиться, он ни разу не продемонстрировал того самодовольства, которое выражал в период смены подгузников – вместо этого он хныкал и просил прощения, и несмотря на мои утешения, выглядел пристыженным. Я знаю, что все мы так или иначе меняемся, когда болеем, но Кевин не просто приболел и ослаб – это был совершенно другой ребенок. И именно так я обрела понимание того, сколько энергии и старания требовалось от него во все прочее время, чтобы создавать образ другого мальчика (или мальчиков). Даже ты признавал, что Кевин «несколько неприязненно» относится к своей сестре, но, когда наша двухлетняя дочь на цыпочках входила в его комнату, он позволял ей ласково промокать ему лоб. Когда она принесла ему свои рисунки с пожеланиями скорейшего выздоровления, он не отмахнулся от них как от «дурацких» и не воспользовался своим плохим самочувствием, чтобы с полным правом велеть ей оставить его в покое. Вместо этого он напряг силы и слабым голосом сказал: «Хорошая картинка, Сели. Нарисуешь мне еще одну?» Я думала, что этот его доминирующий тон, такой неумеренный с самого рождения, был неизменным. Как его ни назови – ярость или негодование, – вопрос был лишь в степени его выраженности. Но под густым слоем ярости, как я с большим удивлением обнаружила, скрывался слой отчаяния. Он не был зол. Он был печален.