Куда там, в такой-то комнате. Она была безупречна. Ты дразнил Кевина «старушкой» – таким он был чистюлей. Кровать была заправлена с армейской тщательностью. Мы предлагали ему покрывало с гоночными машинами или персонажами «Подземелий и драконов»[260], но он твердо предпочел бежевый цвет без рисунка. Стены были голыми – ни плакатов с Oasis или Spice Girls, ни ухмыляющегося Мэрилина Мэнсона. Полки были по большей части пусты: несколько учебников, единственный экземпляр «Робин Гуда»; многочисленные книги, которые мы дарили ему на Рождество и дни рождения, просто исчезали. У него был собственный телевизор и музыкальный центр, но единственной «музыкой», которую я слышала из его комнаты, был диск с чем-то вроде композиций Филипа Гласса[261], только это была последовательность сгенерированных компьютером фраз, которые повторялись в соответствии с определенным математическим уравнением; в данной музыке не было формы, не было взлетов и падений, и она приблизилась к белому шуму, который он включал по телевизору, если не смотрел метеорологический канал. Дисков, которые мы ему дарили, чтобы понять, что ему «нравится», тоже нигде не было видно. Несмотря на существование великолепных экранных заставок с прыгающими дельфинами или приближающимися космическими кораблями, на его мониторе были лишь разрозненные группы точек.

Выглядело ли все именно так и в его голове? Или эта комната тоже была чем-то вроде экранной заставки? Если добавить морской пейзаж над кроватью, комната стала бы выглядеть как незанятый номер в отеле. Ни одной фотографии у кровати, никаких памятных вещиц на столе – все поверхности были гладкими и пустыми. Я гораздо охотнее вошла бы в адскую дыру, в которой гремит хеви-метал, на стенах сверкают развороты из «Плейбоя», стоит вонь от грязных свитеров и валяются забытые год назад сэндвичи с тунцом. Такую непроходимую подростковую берлогу я могла понять, там я могла бы найти безопасные и доступные секреты вроде потертой упаковки презервативов под носками или пакетик марихуаны, засунутый в мысок дурно пахнущего кроссовка. Напротив, все секреты этой комнаты касались того, что я не найду – не найду следов своего сына. Оглядываясь по сторонам, я с беспокойством думала: он может быть кем угодно.

Однако я не купилась на самомнение этой комнаты по части того, что там нечего было прятать. Так что когда я заметила стопку дискет на полке над компьютером, я их просмотрела. Они были подписаны печатными буквами, его идеальным, без всякого характера почерком; названия были непонятными: «Нострадамус», «Я тебя люблю», «Д4-Х». Чувствуя себя хулиганкой, я выбрала одну дискету, сложила остальные в том же порядке, в котором их нашла, и выскользнула за дверь.