Ева

16 марта 2001 года

16 марта 2001 года

Дорогой Франклин,

что ж, сегодня очередной вечер пятницы, в который я собираюсь с духом, чтобы отправиться в Чатем завтра утром. Галогеновые лампочки снова горят неровным светом, дрожат, как и моя стоическая решимость быть бравым солдатом и прожить то, что осталось от моей жизни, во имя некоего долга, о котором не принято говорить. Я сижу уже больше часа, думая о том, что дает мне стимул жить, и в частности – чего именно я хочу от тебя. Думаю, само собой разумеется, что я хочу, чтобы ты вернулся: объем нашей переписки – хотя она лишь односторонняя, верно? – является тому веским доказательством. Но что еще? Хочу ли я, чтобы ты меня простил? И если да, то за что именно?

В конце концов, я чувствовала себя неловко из-за непрошеной волны прощения, которая обрушилась на обломки нашей потерпевшей крушение семьи как следствие того четверга. Вдобавок к письмам, чьи авторы обещали либо вышибить ему мозги, либо выносить его детей, Кевин получил десятки писем, в которых люди предлагали разделить его боль, просили прощения за общество, которому не удалось распознать его духовные страдания, и даровали ему всеобщую моральную амнистию за то, о чем ему еще предстоит пожалеть. Забавляясь, он зачитывал мне при встречах избранные куски.

Несомненно, попытка простить нераскаявшегося представляет собой пародию на это занятие. Я говорю также и о себе. Я тоже получила поток писем (мой электронный и почтовый адрес без моего согласия опубликовали на сайтах partnersnprayer.org и beliefnet.com[263]: похоже, в любой отдельно взятый момент времени тысячи американцев молились о моем спасении); большинство из них взывали к Богу, верить в которого я была расположена меньше чем когда-либо, и одновременно всецело оправдывали мои недостатки в роли матери. Могу лишь предположить, что эти желавшие мне добра люди были тронуты моим трудным положением. И все же меня беспокоило то, что почти все это спасение мне желали даровать незнакомые люди, и оттого оно казалось дешевым, а просвечивающее сквозь строки самодовольство выдавало тот факт, что бросающееся в глаза милосердие стало религиозной версией обладания роскошным автомобилем. В противоположность этому стойкая неспособность моего брата Джайлса простить нас за нежелательное внимание, которое наш заблудший сын навлек на его семью, – это недовольство, которое очень ценно для меня, пусть лишь за его честность. Так что я испытывала поползновения оставлять на конвертах пометку «Вернуть отправителю», как на рекламных рассылках карманных удочек и японских ножей, которые я не заказывала. В первые месяцы, когда я еще задыхалась от горя, я больше склонялась к бодрящему открытому пространству парии, чем к замкнутым удушливым пределам христианской благотворительности. Гневные письма, которые я получала, алели от грубой физической мстительности, в то время как добрые соболезнования были в пастельных тонах и нежны, словно фабричное детское питание. Прочтя несколько страниц от милосердных авторов, я чувствовала себя так, словно только что выползла из бака с тыквенным пюре. Мне хотелось встряхнуть этих людей и закричать: Простить нас?! Да вы хоть понимаете, что он сделал?!