У меня закружилась голова. На мгновение огни на парковке слились в бессмысленные мазки, похожие на те пятна, которые появляются под веками, когда трешь глаза.

– Мэм, боюсь, вам придется очистить территорию…

Это оказался один из тех полицейских, которые появились у наших дверей после инцидента на пешеходном мосту, – тот из двоих, который был толще и циничнее. Должно быть, они сталкиваются со множеством потрясенных родителей, чьи драгоценные маленькие негодяи вышли «из хорошей семьи», потому что мне показалось, что он меня не узнал.

– Вы не понимаете, – сказала я и добавила самую трудную в своей жизни присягу на верность. – Это мой сын.

Его лицо окаменело. Я потом привыкну к этому выражению – к этому, и к другому, «ах-ты-бедняжка-даже-не-знаю-что-сказать», которое еще хуже. Но пока что я была к нему не приучена, и когда я спросила его, что произошло, то по его суровому взгляду уже могла понять, что, за что бы я в тот момент ни была косвенно ответственна, это было что-то плохое.

– Есть жертвы, мэм, – вот и все, что он согласился объяснить. – Лучше вам приехать в участок. Поезжайте по 59-й, сверните на 303-ю и выезжайте на Оринджберг роуд. Въезд находится на Таун-Холл роуд. Если, конечно, вы там прежде не бывали.

– Я могу… поговорить с ним?

– Вам придется подойти вот к тому офицеру. Вон тот, в фуражке. – Он заторопился прочь.

Пробираясь к полицейской машине, на заднее сиденье которой офицер запихнул нашего сына, положив руку ему на затылок, я была вынуждена пройти через несколько этапов, на каждом из которых со все возрастающей усталостью объясняла очередному полицейскому, кто я такая. Я наконец поняла историю из Нового Завета о святом Петре, и почему он был вынужден трижды отрицать причастность к какому-то социальному отщепенцу, на которого напала толпа линчевателей. Возможно, для меня отречение было еще бо́льшим искушением, чем для Петра, потому что кем бы этот мальчик сам себя ни считал, мессией он не являлся.

Я наконец пробилась к черно-белой машине из Ориндж-тауна; на боку машины была надпись: «Вместе с обществом», которая, казалось, больше не относится ко мне. Вглядываясь в заднее стекло, я ничего не могла увидеть из-за мигающих отражений. Поэтому я сложила ладонь ковшиком и поднесла ее к стеклу. Он не плакал и не сидел, повесив голову. Он повернулся к окну. Он без проблем посмотрел мне в глаза.

Я думала закричать: «Что ты наделал?» Но это избитое восклицание прозвучало бы своекорыстно риторически, это было бы глумлением над родительским отречением. Детали я вскоре узнаю. И я не могла представить себе разговор, который не казался бы нелепым.