Я не получила приоритетного статуса, хотя администратор через окошко холодно проинформировала меня о том, что я могу сопровождать своего «несовершеннолетнего» – это слово показалось мне неуместно упрощенным – пока на него будут заводить дело. В панике я взмолилась: «Я обязана это делать?», а она сказала: «Как хотите». Она указала мне на единственный обитый черным винилом диван, и на нем я покинуто сидела, пока полицейские носились туда-сюда. Я чувствовала себя одновременно вовлеченной и не относящейся к делу. Я не хотела там находиться. На случай, если это звучит как серьезное преуменьшение, я имею в виду, что это был новый для меня опыт нежелания находиться и в любом другом месте. Мне просто-напросто не хотелось жить.
На короткое время на противоположный конец моего липкого черного винилового дивана присел мальчик; как я теперь знаю, это был Джошуа Лакронски. Даже если бы я была с ним знакома, сомневаюсь, что я узнала бы его в тот момент. Маленького роста, он больше не был похож на подростка – скорее, на ребенка ближе к возрасту Селии, потому что теперь в нем не было той саркастичной развязности, которой он, очевидно, славился в школе. Плечи были втянуты, коротко стриженные черные волосы взъерошены. Он засунул кисти рук между коленями, и его запястья были изогнуты под неестественно сильным углом, характерным для детей на поздних стадиях мышечной дистрофии. Он сидел совершенно неподвижно. Казалось, он ни разу даже не моргнул. Ему выделили полицейского, который должен был за ним присматривать; моя собственная роль этого не заслуживала – у меня уже появилось это ощущение, словно я инфицирована, заразна и нахожусь в карантине; мальчик не отвечал стоящему рядом человеку в форме, который пытался заинтересовать его разложенными в стеклянном шкафу моделями полицейских транспортных средств. Это была очаровательная коллекция, все модели были металлическими, некоторые очень старыми: фургоны, запряженные лошадьми повозки, мотоциклы, форды’49 из Филадельфии, Флориды, Лос-Анджелеса. С отеческой нежностью полицейский объяснял ему, что одна машина была большой редкостью, из тех времен, когда полицейские машины Нью-Йорка были бело-зелеными, а не синими. Джошуа безучастно смотрел прямо перед собой. Если он и осознавал мое присутствие, то, похоже, он не знал, кто я, а я вряд ли стала бы представляться сама. Я удивлялась, почему этого мальчика не отвезли в больницу, как остальных. Я не могла знать, что кровь, насквозь пропитавшая его одежду, ему не принадлежит.
Через несколько минут крупная, полная женщина влетела через дверь в приемную, налетела на Джошуа и одним движением подняла его на руки. «Джошуа!» – закричала она. Сначала эти дистрофичные запястья вяло свисали в ее крепких объятиях, но постепенно обхватили ее плечи. Рукава его рубашки оставили красные пятна на ее плаще цвета слоновой кости. Маленькое лицо зарылось в ее широкую шею. Я была тронута и одновременно испытывала зависть. Мне в таком воссоединении было отказано.