Во-вторых же, анализируемый здесь нами закон говорит даже и не просто о прошедшем. Opt. obliquus означает не просто прошедшее, но те мысли и представления, которые были в прошедшее время у тех или иных живых субъектов, так или иначе мысливших, чувствовавших или действовавших. Эта область мысли и представлений когда-то мысливших и действовавших людей, конечно, может наиболее безболезненно для объективизма трактоваться как область субъективная. На деле, разумеется, для последовательного объективизма даже и эта область мысли и представления отнюдь не есть нечто обязательно субъективное, так как ничто не мешает тому, чтобы, например, лицо, говорившее о каком-нибудь предмете в прошлом, имело в виду самый настоящий реальный предмет и чтобы этот реальный предмет так и был здесь выражен как реальный, т.е. в индикативе, а не как только представляемый этим лицом, т.е. в оптативе. Но все же нельзя не согласиться с тем, что это соединение прошедшего времени не с самими событиями, а только с мыслями и представлениями когда-то действовавших субъектов в максимальной степени обеспечивает для греческого сознания неприкосновенность его объективизма и что оно наиболее для него безболезненно может трактоваться оптативно, т.е. чисто гипотетично.

У Xen. Anab. II 1, 3 читаем:

«Они говорили, что Кир мертв (indic. perf.) и будто Арией остановился (optat. praes.) в бегстве на той стоянке, откуда они накануне выступили».

«Они говорили, что Кир мертв (indic. perf.) и будто Арией остановился (optat. praes.) в бегстве на той стоянке, откуда они накануне выступили».

Здесь пребывание Ариея в определенном месте его бегства выражено при помощи оптатива, т.е. как мнение тех, кто об этом сообщил. Но оно вполне могло бы быть выражено и индикативно, т.е. как некоторый безусловный факт, а не просто как чье-то мнение, подобно тому, как и другие сообщения тех же самых лиц поставлены здесь индикативно («умер», «выступили»), т.е. в виде указания на определенные объективные события как таковые. Только эту область субъективных мнений когда-то бывших людей греческий синтаксис разрешает понимать как именно субъективную; а потому после управляющего глагола в историческом времени возможна, например в косвенной речи, постановка управляемого глагола не в том виде, как фактически совершалось обозначаемое им действие, но оптативно, исключительно только в силу формальной связи с историческим временем главного предложения. Это и можно назвать законом косвенного оптатива.