— Моих усачей не выловите! — насмешливо сказал Гуласпир. — Я тоже скоро приду.

— Ты иди, Коки, а то Сандро ждет тебя, — ласково сказала я и поцеловала его.

Коки ушел.

— У них и сети, и удочки. Да разве в реке что-нибудь останется? Хорошо еще, что в Сатевеле не глушат рыбу динамитом, — грустно сказал Гуласпир, глядя вслед быстро удалявшемуся Коки.

Постепенно собрались пассажиры, и подошел автобус.

Я сказала Гуласпиру, что, может быть, вернусь только на следующий день и тогда передам сигареты с шофером. Гуласпир улыбнулся, да так, словно хотел сказать, а я, мол, знаю, что ты до завтра не приедешь.

«Наверное Гуласпир тоже о чем-то догадывается. Ведь он не один раз спросил меня, для кого мне нужна колыбель. Когда же я говорила, что для меня, он хитро улыбался и с любопытством поглядывал на мой живот… О чем-то он догадывается, но наверняка ничего не знает. Я же ни в чем не призналась, а ему откуда знать правду! А еще иронически улыбается! Мол, между прочим, я немного в курсе твоих дел, но раз ты сама ничего не говоришь, я тоже буду хранить молчание…»

Мы поехали.

Пассажиры молчат, некоторые дремлют.

Напротив меня сидит женщина с ребенком. Это мальчик, наверное не старше года. Он спит, и, может быть, поэтому так тихо сидят пассажиры и так осторожно ведет автобус шофер.

Я знаю, что эта женщина работает в совхозной лаборатории, но мы не знакомы, и поэтому я не решаюсь заговорить с ней. Мне показалось, что при встрече она улыбнулась мне, но в этом нет ничего удивительного: я старше, и это, очевидно, было простым знаком вежливости…

Ребенок проснулся, посмотрел на меня еще полусонными глазенками, потом улыбнулся и, открыв глаза, сказал: мама… Так когда-нибудь назовет и меня Алмасхан, подумала я, и сердце мое радостно забилось.

И вдруг весь автобус словно ожил. Тут и там послышался кашель, пассажиры начали переговариваться между собой. А кто-то даже осмелился закурить, но сидевший рядом мужчина велел соседу потушить сигарету, потому что, мол, в автобусе едет ребенок. Куривший смутился и, открыв окно, выбросил недокуренную сигарету.

Мальчик захотел есть, и у пассажиров лица стали непроницаемыми, словно они ничего не видели. Мать мальчика дала ему грудь, и ребенок жадно припал к ней.

Дорога спустилась к Сатевеле. Малыш отпустил материнскую грудь, и послышался его голосок. Мальчик развеселился. Сидя на коленях у матери, он внимательно оглядел сидевших в автобусе людей и громко сказал; ма-ма, та-та — и залился смехом, показывая два передних зуба. Пассажиры заулыбались малышу и хором повторили: ма-ма, та-та… Весело мальчику, смеются все в автобусе… Я вспомнила, как мама говорила когда-то, что если смеется ребенок, то смеется весь дом. Завтра вечером, перед сном, я выведу Алмасхана во двор погулять, поиграю с ним, и, если он засмеется веселым смехом, ему ответит и наш двор, и дом, и даже кухня… Да, весело нам с Алмасханом, и радуется и смеется все вокруг нас…