Посмотрев в тот угол, где должно было стоять липовое корыто, потом на дверь, она что-то пробормотала и ушла в свою комнату.

Представление окончено.

Занавес опустился.

Не стоит в углу деревянное корыто, не видно большого кувшина с водой, не горит в кухне огонь, не висит над ним на цепи кастрюля, и Алмасхан не греет воду для Сандрикелы.

Я осталась у камина одна, размышляя о том, зачем моя мама разыграла такой спектакль, но ничего придумать не смогла и тоже отправилась спать.

В маминой комнате пробили часы, и я очнулась. Раздув угли, я снова устроилась за низким столиком.

Я уже давно собиралась написать это письмо, но не решалась. А теперь, вспомнив мамину импровизацию, набралась смелости и написала его.

…Так и так, мол. Я педагог. Живу в Хемагали. Одинокая. У меня есть то-то и то-то. Очень хочу взять на воспитание ребенка. Прошу сообщить мне ответ как можно скорее.

Перечитала я свое письмецо, и у меня всякий страх прошел. Я повеселела и вышла на веранду.

Шел снег.

Весь мой двор был покрыт ослепительно белым снегом. Я глянула в сторону кухни — там белела только крыша. Я вытянула руку, и на мою ладонь стали падать большие пушистые хлопья. Снег показался мне теплым-теплым.

Ответ пришел спустя полтора месяца, когда я уже потеряла всякую надежду. Писала мне директор детского дома Кетэван Канчавели, прося прислать документы, подтверждающие то, что было сказано в моем письме, и сообщить, кого я хочу взять — мальчика или девочку, какого возраста и когда смогу приехать за ребенком.

Письмо и справки я отправила на следующий же день. Я писала, что хочу усыновить мальчика, годовалого, и приеду за ним десятого июня.

Ответ я получила скоро. «У нас есть такой мальчик, — писала Кетэван Канчавели, — если бы у меня самой не было пятерых детей, я непременно взяла бы его. Зовут его Гоча. Как раз десять дней тому назад ему исполнился год. Он такой хороший мальчик, такой хороший… Да вы сами убедитесь в этом, когда приедете».

В тот же день, когда я получила это письмо, я достала свою колыбель и вымыла ее водой с мылом. Когда она высохла, то стала казаться выцветшей и не понравилась мне, поэтому я снова отнесла ее на чердак. Вечером я пошла в гости к Кесарии и Гуласпиру. Они очень обрадовались моему приходу и конечно же оставили меня ужинать. Потом Гуласпир проводил меня до дома, и, когда мы остановились у моих ворот, он на всякий случай спросил, не нужно ли мне чего.

Пауза.

— Мне нужна колыбель, дядя Гуласпир, — решительно сказала я.

— Колыбель? — вздрогнул Гуласпир и внимательно оглядел меня.

— Да, колыбель, только из липы, и шире, чем была моя, — так же решительно продолжала я.