– Есть менее приличный способ. Можно нарвать лаврушки у «Тарелки» или, там, розмарина. Раздобыть дешевых горшков. Воткнуть побеги в горшки и продавать как саженцы. На хлеб с маслом хватит. Минус – нужно валить до того, как они завянут. Хотя вянут они долго.

– Вот подойдет ко мне старушка, достанет свой тощий кошелек… Так я ей сам все и расскажу. И про веточки, и про горшочки. Нет, нельзя такое. Пенсионеры и так государством обижены. Что ж мне, против этих несчастных стариков на стороне уродов выступать? И хотя их обиженность напрямую истекает из их доверчивости, но все равно как-то… Не по-человечески. – Том вытащил из вороха опавшей листвы спрятанные кем-то ласты.

– О, да это же средства производства! – сказал Веня. – Кстати, в Ай-Даниле есть недостроенный пирс. Трубы такие из воды торчат. На трубах мидий – валом. И народу почти нет.

– Вот это надо попробовать. Мы вечером вернемся. Ты посмотри за нашим местом, чтобы не занял кто.

– Удачи! Если через месяц не вернетесь, я буду считать поляну свободной, – ответил Веня.

Монгол и Том похватали сумки и вскоре уже шагали по пыльной полевой дороге на запад, туда, где за нестройными рядами виноградников утопало в зелени белое здание Ай-Данильского санатория.

– Сейчас пару пакетов нарвем. Один съедим, второй в Гурзуф на продажу, – предложил Монгол. – У ресторана с руками отберут. Хлеба купим. И сала. Не, лучше мяса.

Море штормило. Холодные пенящиеся валы бутылочного цвета с протяжным грохотом катили на засыпанный морским мусором безлюдный берег. Ветер сдувал их искрящиеся на солнце гребни. Вода, будто вырываясь из морской пучины, медленно карабкалась вверх, все выше и выше, чтобы затем надорваться, непосильной ношей обрушиться с шумом вниз, и, разбившись на мелкие пенящиеся барашки, наперегонки бежать к берегу. Покрыть его на миг белым бархатным одеялом и со свистом, пожирая неосторожные камни, поспешно отступить назад, в пучину.

– С-ссссссссссссссссс!

Тому вдруг показалось, что эта разбушевавшаяся стихия злится именно на него, никчемного, отверженного, потерявшегося в собственной жизни. Или это – сама его жизнь, что не так давно дула легким бризом в его косой черный парус, вдруг превратилась в мрачную, сырую бездну, готовую проглотить его без остатка…

Они молча брели вдоль кромки прибоя, переступая тут и там через окаменевшие от соли мореные доски, старые измочаленные пакеты, обрывки канатов, мотки свалявшейся ветоши, банки, бутылки и прочий хлам, пока не показались вдали торчащие над водой пеньки ржавых труб. Там же, среди больших валунов, тянулась по берегу бетонная стена. И берег, и стена показались Тому смутно знакомыми, но он никак не мог вспомнить, где и когда видел этот странный пейзаж. Его вдруг снова охватила странная тревога, неясное предчувствие чего-то неизбежного, какого-то рока, от которого не уйти, не скрыться.