Он снова глянул вниз. Прозрачный воздух доносил оттуда чистые и ясные звуки: позвякивание троллейбуса, шипение шин, чей-то тихий смех. Судя по всему, они залезли достаточно высоко. Но он помнил, что ближе к вершине склон горы выглядел более покатым, в то время как над головой по-прежнему продолжалась почти отвесная стена.

Он отвернулся. Пересилив себя, полез дальше почти на ощупь, отодвигая от глаз кривые пучки каким-то чудом уцепившихся за склон колючек.

«Хорошо, что под ногами обрыва не видно, а то было бы страшнее», – подумал Том, и в этот момент земля под ногами стала таять, быстро превращаясь в нечто мягкое и невесомое, как вата. Он судорожно вцепился за торчащий перед лицом камень, и вовремя: из под ног с каменным скрежетом ушел вниз целый кусок склона. В одну секунду Том оказался висящим на отвесной стене. Медленно повернув голову, глянул вниз, через плечо. Обрыв было видно метров на десять. Дальше склон терялся в поднявшейся пыли и невнятных ночных тенях.

«Человеку для смерти трех метров хватит, – вспомнил он слова дяди Саши. – А мне, конечно, нужно больше. Но где? Эльбрус? Эверест? Нет, невысокая, вдоль и поперек излаженная школьниками гора! Более идеального места для самой дурацкой смерти не найти!»

Он висел над склоном, еще пытаясь бодриться, но уже чувствовал, как откуда-то из-за спины, с легким ознобом нарастает холодный и скользкий, отчаянно трезвый ужас безвыходности. Положение осложнялось тем, что грунт вокруг был сыпучий, и камни, за которые он держался руками, могли легко вывернуться и полететь вниз, вместе с ним.

– Саня! – заорал Том что было сил. – Саня, я завис.

– Выбирай дорогу полегче! – донесся откуда-то сверху беспечный голос Монгола.

– Саша… Мне, кажись, хана!

Чтобы хоть чуть-чуть облегчить руки, он попытался зацепиться ногами хоть за что-то внизу, но ничего не нащупал, и тут его прорвало. Он заматерился, – неожиданно, непривычно для себя, натужно и громко выплевывая из души страшные грязные слова, будто ища в них опору, силу. Он орал, чувствуя, как медленно, в судороге, стынут руки, давясь словами, будто истекая ненавистью ко всему на свете. Но вот слова разом иссякли, и ничего не изменилось.

– Бросай посох, – послышался из темноты встревоженный голос Монгола. До него, кажется, дошло.

Все еще пытаясь зацепиться ногой за какой-нибудь камень, Том слегка повернулся на руках. Посох выскользнул из-под ремня сумки и с сухим деревянным звоном застучал по камням вниз.

– Бросай сумку! – заорал Монгол.

– Ну уж дудки. Сумку я не брошу. – Побелевшими от напряжения костяшками пальцев Том упрямо ощупывал перед собой камни.