громким пулеметным речитативом звенел всплывший в Томовой памяти детский стишок.

Они шли друг за другом, прижимаясь то к неровному бордюру трассы, то к каменному, поросшему елками парапету. Совсем рядом неслись, обгоняя их, троллейбусы, автобусы, грузовики. Впереди, дыбясь крутыми склонами, зеленел запретный Аюдаг. Он медленно менял форму, медленно превращаясь из узнаваемого мишки в высокий холм, а затем в усеченную, приплюснутую сверху пирамиду.

– Смотри, посох. – Том поднял с обочины ровную длинную палку охристого цвета.

Монгол взял посох, понюхал.

– Можжевеловый.

Посох был действительно добротный. По нему тянулась вязь сложного узора из трав и непонятных значков.

– Это знак судьбы. Судьба указывает нам на долгую дорогу! – сказал Том.

– Ну ее к Тому, эту дорогу. Надоело, – ответил Монгол. – Это я не про тебя.

У остановки они остановились передохнуть. Сразу за ней, к подножию Медведь-горы, вела разбитая грунтовка, которая терялась в ближайшем винограднике.

Монгол сел на асфальт, не спеша расшнуровал свой успевший протереться кед и вытряхнул камушек.

– Сколько нам еще?

– Не знаю. Наверное, полпути прошли. – Том поднял глаза, посмотрел на обрывистый склон горы. – Раз остановились, – пошли хоть виноград пощипаем.

Виноград оказался вкусным, сочным, спелым. Наевшись до отвела, они развалились на земле, лениво глазея на живописный, заваленный внизу огромными глыбами склон горы. До Партенита было рукой подать, и они не спешили.

– Крутая гора, – наконец сказал Том, громко выплевывая виноградную косточку.

– Ага, – поддакнул Монгол.

– Прикинь, на нее раньше пионеры ходили, а теперь она только для богатых детей. Обидно.