А впереди, – все ближе, – незнакомые пацаны. Угрюмые, бледно-синюшные в свете редких уличных фонарей, с провалами вместо глаз и перекошенными от ненависти лицами, – точно такие же, как и они сами. Они все ближе, подобрались, стоят непоколебимой стеной: попробуй пробить! И вот уже кто-то из пятерских, – кажется Монгол, – снова высоко прыгает, бьет с ноги, прорывает строй, и в дыру по инерции влетают один за другим их пацаны, топча и круша шеренгу. Свалка, человеческий клубок, смесь из ног, кулаков, железных труб, черенков от лопат, размазанных лиц, перекошенных в своей жестокой злобе. Время скачет чередой кадров, резких вспышек. Края шеренги еще толкаются без дела. Двое-трое десятских, попавших под главный удар, пытаются отступить, – всего на пару шагов, не собираясь бежать, только чтобы оглядеться, прийти в себя, восстановить строй. Но исподволь они становятся сигналом к отступлению для других, самых неустойчивых. Двое-трое-пятеро уже побежали следом, бросая свои колы и прутья, и уже никто не в силах остановить этот отступающий вал. Тех, кто замешкался, или не хотел отступать, – сбивают с ног, бьют, топчут ногами, и – бросают, бегут дальше. Бегут, не глядя по сторонам, перепрыгивая через своих, спотыкаясь, падая.
Перед Томом мелькает белый, как мел, незнакомый, до смерти перепуганный пацан. Том бьет его наотмашь, мажет, не попадая на ходу, и тут же нарывается на противоход. Но удар слабый, он приходится вскользь, в скулу его бесчувственного, деревянного лица, и он, наконец, просыпается, обретает долгожданную запоздалую злость. Она – как чашка кофе, дает ему силы, дает ясную трезвость, взвешенность, холодный, потусторонний покой. Как он рад, как же он рад этому вразумляющему удару, он ждал его, он знал, что в этом дурном состоянии обязательно пропустит его, – лишь бы не вырубиться. Время замедляется, будто приходит в себя, и теперь уже он его хозяин. Он летит дальше, перепрыгивая кого-то, кто лежит ничком под ногами, из-под головы кровь, рядом обрезок трубы. Справа, у стены дома, вполоборота кто-то прикуривает окровавленными руками, подчеркнуто игнорируя бегущих мимо. Он как бы не при делах, – мимо проходил и случайно попал под раздачу. Но это его не спасает. Кто-то бьет его ногой в грудь, и он впечатывается лицом в стену дома, падает, судорожно сжимая коробок спичек. На стене – четкий кровавый отпечаток его лица: лоб, глаза, нос, рот, – лучше не нарисуешь. Слева кто-то здоровый, крепкий, ловко отбивается от троих, прикрывая голову, жмется к обочине, но вот уже его обездвижили, натянув на голову куртку, и бьют по ребрам, толкают, валят с ног. Кто-то забрался в телефонную будку и, украдкой оглядываясь, держит дверь, делая вид, что звонит. Кто-то в углу, под ступеньками высокого крыльца, поджал ноги, спрятал лицо, затаился. В минуту не стало целого монолита, мощной боевой силы, остались лишь обломки. Атомы, отдельные перепуганные пацаны: жалкие, трусливые, бросающие своих. «Бить?» – Том видит кого-то рядом, вполоборота: лицо в крови, так не узнать. Сомневается, пытается понять по глазам, –