– Ясно, господа неформалы. Волос нет, – любить не за что. Зато я узнал себе цену. Неплохая плата за сегодняшний день. – Том невесело усмехнулся, глядя на светлеющий морской горизонт цвета запекшейся крови. – Вы следующие, придурки.

И побрел в сторону Зеленки. Набережная была пуста, не считая двух-трех тел, лежавших на скамейках. Он шел, поглаживая свою непривычно маленькую голову. Заметив в переулке машину, подошел посмотреть на себя в зеркало. Голова была цела, совсем без ссадин, челка срезана. Если учесть ситуацию, то его, в общем, неплохо подстригли.

У конца набережной он свернул к морю, зашагал по гальке, и вдруг наткнулся на полнехонькую бутылку водки. Вокруг не было ни души. Кто-то открыл бутылку, выбросив алюминиевую пробку-бескозырку, и, видимо, забыл в темноте.

– Лекарство пострадавшему на рок-н-ролльном фронте! Эх, даже выпить не с кем, – он сел по-турецки рядом с бутылкой, вздохнул, сделал несколько глотков из горла.

– Да, не спирт.

И вдруг, будто откуда-то сбоку, услышал свой собственный голос:

Он встал, пошатываясь, с волосами в одной руке и бутылкой в другой, и зашагал по кромке прибоя к их зеленому холму. Ему было немного горько, но на дне этой горечи лежало, словно зарывшаяся в ил камбала, глубокое и непонятное чувство успокоения. Рядом с ним шли невидимые, но осязаемые Ванька, Батон, Покос, Славик, Леха, Мил, Диныч, и все-все его друзья, которые уже ушли из жизни. Сквозь галечный хруст Том отчетливо слышал их вечные пацанские голоса.

– Спасибо, пацаны… – он расчувствовался, перешел на прозу. – Спасибо. Говорят, что мертвые не предадут. А вы… Вы, пацаны, и живыми не предавали. Вы были и есть навечно. Будем.

Он хлебнул водки, плеснул немного на землю, и, повернувшись к морю, вдруг заорал протяжно и тоскливо:

– А-аааааааааааааа! А-аааааааааааааааааа-ааа-ааа!

И – будто выплюнул из глубины нутра тяжелый саднящий ком. Постоял минуту, послушав тихую волну, и побрел дальше.

У самого края Зеленки его встретил Монгол.