– Деда! – Егор, не чувствуя ног, побежал к нему, уткнулся в гимнастерку. Ему казалось, что он не видел деда дольше жизни, – что-то важное произошло перед их последним расставанием. Что-то, чего он не помнил.

От гимнастерки пахло табаком и позабытым дедовым одеколоном.

– Деда, ты ведь не умрешь?

– Уже не умру! – хитро усмехнулся дед, погладил его по голове.

– Деда, а нас чуть волк не съел.

– Ну, значит, долго жить будешь.

Из дома доносилось тихое пение колыбельной.

– Дедушка, а можно мне домой? Я хочу бабушку посмотреть. Я ее совсем не помню.

– Нет, Егорка, тебе нельзя, а то папу разбудишь. Он только родился, совсем маленький. А как умрешь, тогда и приходи. У нас тут хорошо. Сухари есть, пыжи есть, сено. Всего вдоволь.

– А Ванька тут есть?

– Если умер, то где-то есть.

– Дедушка, а если ты умер, то зачем тебе ордена?

Дед улыбнулся, его глаза увлажнились.

– А как же без орденов-то? Вот орден «За верность». Вот медаль «Сорок лет совместной жизни». А вот это самый дорогой орден, – «За молчание».

И дед тихо затянул себе под нос песню. Про весенний сад и то, как кто-то кого-то ждет домой.

Песня кончилась. Егор притих, а дед все обнимал его своей крепкой сухой рукой и улыбался.

Разборки

Разборки

…Утром вся Зеленка гудела, обсуждая вчерашние ночные события. Оказалось, что обстригли не только их, но и множество другого народу с соседних полян. А ранним вечером, пока они еще гуляли по Коктебелю, толпа пьяных уродов налетела на крайние, ближайшие к поселку палатки и избила их обитателей. Вглубь Зеленки они почему-то не пошли.

Глюк с утра встал, намотал себе на голову полотенце и, превозмогая головную боль, поехал за Кубой в Феодосию. Вернулись они вдвоем после обеда. Куба был совсем плох. Он еле стоял на ногах, – бледный, запухший, с иссиня-черными кругами под глазами. Медицинская сеточка на его голове прижимала ко лбу большую толстую марлю. Кубу мутило.