– Ты жив? Все нормально? – спросил он, недоверчиво всматриваясь в друга. – А я не пойму, по звуку вроде ты, а по виду – нет!

– На, хлебни. – Том протянул бутылку, и, потирая голову, рассказал, что произошло.

– Ты везучий, – сказал Монгол. – А Глюка с Кубой неслабо отрихтовали, и тоже постригли. Ногами по башке, у обоих сотрясения. Глюк – реальный Квазимода. А Кубу я не видел: его на «скорой» забрали, в Феодосию.

– Аня тут?

– Нет. Похоже, свалила. Глюк говорит, что Куба весь лоб рассек. Вот так. – Монгол провел пальцем себе по голове: – Лоскут кожи висит, кровища хлещет, а эти уроды заломали ему руки, и стригут.

– Похоже, и вправду повезло, – усмехнулся Том.

Глюк лежал под деревом, укрытый одеялом, и, с трудом приподняв голову, вяло поздоровался. Его лицо опухло, превратилось в сплошную гематому, глаза ввалились. Постригли его куда ужаснее, чем Тома. Голова его местами была в лишаях, порезах и засохшей крови.

Монгол отхлебнул из бутылки.

– Где это ты разжился?

– Добрые люди оставили. Глюк, ты будешь?

– Да-вай, – из темени послышался отстраненный голос.

– Ну что, поздравляю тебя с днем Харькова! С обновочкой нас! – Том протянул ему бутылку, провел по голове рукой и засмеялся.

Той же ночью ему приснился сон. Ему было лет восемь. Он стоял на опустевшей платформе, глядя из-под руки туда, где исчезал вагон последней электрички. Он кого-то встречал, – кажется, отца, но тот почему-то не приехал. Над головой пронеслась стая стрижей, вильнула к неширокой извилистой реке. Тут же, на платформе под табличкой «Гуляй-Лето», деловито курлыкали голуби. Он порылся в карманах длинной холщовой рубахи, надеясь найти в них хоть пару семечек, но там были лишь несколько мелких советских монет. Вздохнув, он спустился с платформы и босо пошлепал по тропе через лесок. Там, в овраге, где бежал к реке звонкий ручеек, пил воду его рыжий конь.

– Хватит, Рубин, простудишься. – Хлопнув коня по крупу, Егор ухватился за подпругу, вставил ногу в стремя, ловко запрыгнул в седло.

– Но, пошел, домой пора! – слегка стегнул поводом по шее.

Конь всхрапнул, попятился, легко вынес его на невысокий песчаный бережок. Заржал испуганно, и, тряхнув жесткой розоватой гривой, рванул к дому.

Краем глаза Егор увидел, как из ближайшего дымчато-синего перелеска серой молнией несется наперерез огромный волк. И хотя он был еще далеко, Егор почувствовал, как от ужаса зашевелились на голове волосы.

– Давай! Давай! – он пришпорил коня, слился с ним в единое целое.

Конь быстро пролетел луг и выскочил на старую мощеную дорогу. Ее давным-давно построили монахи, и вела она к заброшенному монастырю, который то и дело маячил на горизонте безгласой разрушенной колокольней. Егору нужно было добраться до развилки, а затем повернуть вправо, – к селу, где жили его дед и бабушка.