Эта половинчатость, тоска по кому-то другому, ущербность моего одинокого внутреннего мира вгоняла меня в отчаяние. Снаружи не было ничего, что радовало бы меня. Я пришел к выводу, что смысл человека находится либо внутри него, либо его просто нет в природе. Мне было проще считать, что он есть, иначе становилось совсем страшно. В конце концов, где-то существовала иная, более упорядоченная вселенная, о которой я помнил. Какой-то смысл должен быть во всем этом, – я просто никогда не искал его в себе.

Чтобы не сойти с ума, я спасался воспоминаниями прошлого. Они будто охраняли мой рассудок, давали какую-то осмысленность, но в то же время жгли своей бестолковостью, глупо проведенной жизнью. Моя совесть превратилась в оголенный нерв: за каждый идиотский поступок из своих воспоминаний я получал ее обжигающий укол в самое сердце. Но эти инъекции будто спасали меня от безумия…

Тому на носок ноги вдруг села серая птичка с темно-оранжевой грудкой. Повертев любопытной головкой, прыгнула на колено и тут же упорхнула в гущу листвы.

– …Мне казалось, что я пробыл там тысячу лет, – продолжал послушник. – То, земное время, думал я, – это была роскошь, это был подарок. Это было средство изменения себя. Там можно было предвкушать или переживать, можно было что-то менять. Мое земное прошлое казалось райским блаженством. Здесь же у меня не было будущего, а настоящее лишилось всякого смысла. Время совсем остановилось. «Я не могу ничего изменить!» – эта мысль будто колом прибивала меня к земле.

Пустой, никому не нужный человек, я проворонил свой шанс. Я жил ради внешнего, я искал счастье вовне, я увлекся фантиком, ничтожным по сравнению с вечной глубиной своего «я». Тщеславие и хвастовство – вот и все, что было в моей жизни, умело замаскированное словами о нереализованном таланте. Вот оно, вокруг меня, – мой собственный мир. Но где же я? Сам я?

Однажды, блуждая по этой безбрежной долине, я нашел осколок зеркала. Я посмотрел в него, но не увидел своего отражения. Я протер стекло, убрал с него грязь, снова всмотрелся, и вдруг, на уровне глаз, прямо у себя за спиной увидел линию горизонта. Я видел землю и небо, но меня в нем не было. Это отражение моей пустой души, – ужаснулся я, выкинул его, и побрел дальше. Брести куда-то, чтобы не сгнить в этом аду, – а что мне еще оставалось делать? «А если я жив? – иногда посещала меня унылая мысль. – Вдруг я в коме? Где-то, в далеком потерянном мире, лежит мое тело, и его, подобно овощу, кормят через трубку». Если, конечно, мое тело действительно было, и мне не приснилось мое далекое прошлое. Но ведь я ясно помнил его. Я помнил мать и отца, помнил свою девушку. «И мне было бы гораздо проще, – рассуждал я, – придумать себе какое-то иное прошлое, более приятное, но я этого сделать не могу. Мне за него больно, а значит оно – было».