Была и другая сторона медали. Я еще не понимал, что люди, попавшие в зависимость, слабеют морально. Обманывают, подлят, стучат. Сильные ощущения ослабляют волю, делают даже крепкого человека готовым на все. Я никогда не забуду, как один из залетных торчков катался у меня на кухне по полу, целуя мне ноги только за то, чтобы получить на один кубик больше. Такое я видел только в кино, и тогда меня это поразило. Но я не подозревал, что сам могу так же оскотиниться. Увы, есть вещи, которые сильнее нас, особенно если мы сами разрешаем им стать сильнее.
Потихоньку я перепробовал все, до чего мог дотянуться, – от «винта» до грибов. Быть трезвым уже казалось глупостью. Я вроде и не сидел на системе, как те несчастные торчки, о которых пишут в газетах, но постепенно сама жизнь без веществ стала бессмысленно пресной. Не то что мне было скучно, или, там, ломало. Это все – чепуха. Я чувствовал себя будто герой-первопроходец, Гагарин своего внутреннего космоса. И уже казалось преступлением бросить его исследование только потому, что какой-то умник назвал наркотики злом. Я уже не замечал вокруг грязных бинтов, следов крови на стенах, не чувствовал запаха йода и ацетона, которыми провонял мой дом. Эта подмена сознания происходила медленно. Мне казалось, что я должен творить. Но…
– Как раз спросить хотел, – усмехнулся Том. – А что с творчеством? Помогло?
– А с творчеством было по-прежнему не очень. Как будто ты каждый день покупаешь билет на гениальный фильм, а получаешь бредовый мультик без концовки. Постепенно стало не до репетиций: ребята играют какую-то банальщину, в то время как тебе хочется проникнуть в тайны вселенной. Да и вообще, мы же боимся смерти? Нет. Так разве творчество не подождет, если есть раствор? А ведь еще недавно я считал, что наркотики нужны ради творчества. Я оказался во власти стихий, которые были сильнее меня, закручивали меня, как щепку, в гигантскую воронку. И чем дальше я плыл, тем меньше боролся с течением. И все меньше переживал по поводу закономерного финала. Однажды, в галлюциногенном бреду, я увидел свою могилу. На ней была эпитафия: «Здесь лежит невероятно крутой музыкант, очень тонкая личность. Он играл, но его гений не оценили. Его душа не выдержала этого черствого мира, и он умер от передозировки». Сейчас это звучит смешно, как-то по-детски пафосно… Но тогда в этом не было ни доли иронии.
Михаил замолчал. Где-то в глуши леса куковала кукушка, будто помогая Монголу держать его монотонный ритм.
– Я не изменил себя, ничего не узнал, я почти сторчался. У меня больше не было никаких творческих прорывов. Смерть будто поставила меня на счетчик, который отсчитывал последние дни. Только тщеславие молодого музыканта постепенно сменилось обиженностью неоцененного гения. Сейчас это звучит дико, но тогда мне казалось, что все вокруг радостно подбадривали меня: ты можешь! Давай! Покажи, как в этой печи сгорают настоящие герои! Убей себя! Я шел под эти аплодисменты дальше, и уже не мог остановиться. Друзья-то простят и поймут, но гордость скажет: если ты бросишь все это, то ты сломленный человек. Ты слабак. Все это время ты не играл в рок-н-ролл, ты притворялся. Ты личность