Можно отнестись критически к чужим словам, отбросить их, но с личными переживаниями спорить сложно. Блажен не видевший и уверовавший. Я был не таким.

Уже гораздо позже я услышал слова Серафима Саровского: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи». Если ты дашь человеку знание о вере, он воспримет это как еще одну точку зрения. Если же он разделит твою радость обретения Христа, если переживет ее, – он уверует. Я уверовал, ощутив.

Том брел рядом по тропе, слушая эту исповедь в смешанных чувствах. Его привычная ирония по поводу веры в Бога иссякла, – слишком живую картину нарисовал Михаил. Том и сам не знал, что было бы с ним самим, окажись он на его месте.

– Я понял, что гордость и надменность, – продолжал Михаил, – это симптом отделения от мира, попытка закуклиться в себе, объявить себя самодостаточной вселенной, отдельным космосом, обладающим полной свободой, а значит, имеющим ровно столько же прав, сколько и мир, породивший нас. Но двух космосов быть не может, возгордившийся человек – это просто человек с искаженным восприятием о себе. Он – как раковая клетка вселенной. Она не плохая, она именно больная, заблудшая. Ведь все, совершенно все люди на земле, стремятся к добру. Просто некоторые из них в какой-то момент перестали понимать, что есть добро. Перестали отличать свое от чужого и запутались, заблудились.

Я вдруг увидел, что возвращаюсь к себе домой. Я пролетел над горами, затем спустился в поселок, увидел неподалеку соседнюю пятиэтажку, на миг завис рядом, заглянул в окна. Как же я соскучился по людям, по простым человеческим лицам!

Я жадно вглядывался в них, одновременно чувствуя всех обитателей дома. Один, поссорившись с женой, курил на кухне. Другая, соседка через стенку от него, отчитывала ребенка. Хитрый ребенок врал и изворачивался, ни за что не желая признать свою вину за то, что разбил чашку. Обитатель следующей квартиры с тихим матерком чинил проржавевшую трубу в туалете. Я видел, что дело плохо, и трубы совсем сгнили. У меня в голове словно разворачивалась картина всех технических проблем его квартиры, его дома. Я знал, что он живет один, а жена уехала с ребенком в другой город, и ей нелегко. В другой, пропахшей кошками квартире блаженствовала на диване уставшая пожилая женщина. Она только вернулась с работы и собиралась с силами, чтобы приготовить себе ужин. Ее ноги отекли, потому что она целый день стояла у мойки в столовой. Я видел насквозь десятки людей, – достаточно было сфокусироваться на ком-то, и он будто раскрывал мне все свои секреты. Эти люди были добры, злы, мелочны, веселы, завистливы, тревожны. Они были все разные, но одинаково сложные, одинаково погруженные в суетливый быт. Они жаждали счастья, надеялись на лучшее, мечтали о будущем. Они казались мне бомбами, заряженными своим талантом, своей неповторимой энергией, которую не чувствовали. Все они были будто искалечены, несчастны в своем недопонимании того, как устроен мир, в чем источник их бед, их несовершенство. Это были люди целиком, и каждый из них был так не похож на обычный образ человека, к которому мы привыкли. Оказалось, что если увидеть человека до конца, со всеми его потрохами, со всеми ошибками, то не сострадать ему невозможно. Их однотипные беды и сложная, хромая жизнь удивляли, как они еще существуют, в своем непонимании себя. Я знал, что любое их объединение ситуативно. Любая идея, которая сплотит их, преходяща. Своей наивной беззащитностью они вдруг стали дороги мне, как родные, как моя плоть. Я понимал, что всем им не хватает тепла, не хватает человеческого внимания. И все они могли получить его от Бога, если бы сами, уподобившись Ему, отдали хоть чуточку себя. И каждый из них мог это сделать без лишних слов, просто делая. Я все это видел, я это чувствовал, будто вкрадчивый любящий голос рассказывал мне о каждом из них.