Но все это была присказка. А то единственное, что я на самом деле хочу сказать, заключается в простой вещи: с кривым камертоном ты можешь всю жизнь играть кривую мелодию, и будешь уверен, что она звучит верно. Но чтобы камертон звучал правильно, тебе нужна чистая совесть. Тебе нужен эталон, прокаленное золото, очищенное от примесей. Некий абсолютный идеал, огонь, который будет непрерывно очищать твою совесть. Ведь совесть с годами тоже может испортиться.

– А с роком ты завязал? Я имею в виду не столько музыку, сколько стиль жизни. Все это правдоискательство – это зло, которое чуть не привело тебя к гибели, или все-таки что-то иное?

– Вопрос, достойный древних фарисеев, – рассмеялся Миша. – Авва Дорофей говорил, что мужество находится между страхом и наглостью, смирение между гордостью и пресмыкательством, и так далее. Весь наш рок – это была одна из крайностей, реакция на нелепые советские реалии. Но они уходят, а вместе за ними уходит и рок. Он сам был лишь кривым зеркалом. Реакцией, противоположностью впавшей в маразм власти. Христианство же не реактивно. Оно всегда стремится к середине, к центру, к царскому пути… К тому же человеческие проблемы песнями не решить. Даже самая искренняя и точная песня не изменит человека. Некоторые поэты даже убивали себя в знак протеста против несовершенства этого мира. И что? Мир исправился? Нет. Мир немножко грустил, а потом наступали выходные с их приятными заботами. Мир был, есть и будет испорчен, хоть пой об этом, хоть нет. И неисправим он именно потому, что несовершенен.

– И потом в монастырь пошел?

– Нет, не сразу. Еще долго меня метало. То в одну секту влезу, то в другую. А потом один приятель мне и говорит: пошли в горы, развеемся.

«Куда?» – говорю. – «Конечно, на Роман-Кош. Выше только небо».

Мы пошли через Чатырдаг, тайными тропами. На второй день заблудились, вышли на развилку. Одна дорога вела в монастырь, другая на гору Черная. Через нее можно было попасть на Роман-Кош. Пока мы в карту пялились, нас егеря – прямо на дороге – и сцапали. Ор подняли, мол, тут дача президента! Собрались уже в участок вывозить, но приятель мой не растерялся – и говорит: а мы в монастырь идем. Ну, они поорали для виду, мол, поймаем в горах… Но паломников трогать боятся: суеверные. В общем, попугали нас, и уехали. Я говорю: «Во дураки. Пошли дальше, на Черную». А он: «Нет, нехорошо святыней прикрываться. Давай в монастырь зайдем, а там посмотрим». Монастырь нам и не по пути был, и высоту мы теряли. Но я что-то такое почувствовал, что правильно это, и согласился. А как пришел сюда, так меня и перевернуло. То самое, что я тогда понял, – оно здесь воплощено, разлито. Здесь – школа, где должна происходить та самая работа над собой. Понимаешь, все это осознание истины, которое я тогда понял, оно как пришло, так могло и уйти, притупиться, покрыться пылью времени. В древности люди на память о чем-то важном завязывали узлы, делали зарубки, чтобы не позабыть событие. Но много ли в этом толку? А в монастыре это работа, ежедневная практика.