Поначалу они смеялись.
– Ага. – Оливер послал мяч поверх изгороди. – Кстати, забыл сказать, я буду учиться в Гарварде вместе с Дэвисом.
Амира известие ошеломило, разрушило его картину мира.
– Не может такого быть, – упрямился он, даже когда стало ясно, что я не шучу. – Извини, Ари, я это говорю не чтобы тебя унизить, но нельзя же просто взять и поступить в Принстон. Так не бывает.
Я показал ему письмо на телефоне. Ноах заухал, принялся посылать мячи для гольфа поверх изгороди.
Амир расстроенно бросил клюшку.
– Но… как? Как такое возможно?
– А я говорил вам, засранцы! – Ноах пустился в пляс и продолжал, указывая на Амира: – Этот засранец из Боро-Парка!
– Нам сказать какую-то браху?[285] – уточнил Оливер. – Которую говорят, когда видят чудо? Или хотя бы радугу. Вроде обещали бурю, может, произнесем сразу за всё?
– Схожу за папиными сигарами. – Ноах припустил к дому. – Это надо отпраздновать.
Меня не обидело их недоверие. Случилось и правда немыслимое – то, что я всегда считал жестокой логикой своего существования, изменилось словно по волшебству. Будущее, которого я боялся, – унылое возвращение к прежней жизни, единственный год во Флориде как роскошная диковинная мечта – мне уже не грозило. Появилась надежда, мир за пределами моего мира; я и не думал, что однажды он станет моим. Я был занят только собой, болезненно зациклился на поверхностных приметах статуса, успеха, ценности, а оказалось, что я не хуже и не в ловушке. Мне представился новый шанс убежать навсегда в мир эстетики, кафедральных соборов, поэтов и обеденных клубов. Мир престижа, мир науки, мир ума.
Мать купила торт, воздушные шарики, кипу с эмблемой Принстона. Триумф моего поступления подтвердил, что она старалась не зря: мальчишка, которого она столько лет назад водила в библиотеку, мальчишка, которого она спасла от жизни без образования, завоевал то, от чего она отказалась. У отца приоритеты были несколько иные, но он отметил мое нравственное возрождение. На следующее утро я вместе с ним пошел на миньян и читал “Шмоне эсре” с искренностью, какой не знал уже многие годы. “Благословен Ты, Господь, избавитель Израиля”. Голова моя кружилась от благодарности; зажмурив глаза в молитве, я давал всевозможные обеты: больше не нарушать шаббат, соблюдать кошер, бросить курить, снова носить цицит. Наблюдая за совершающимися переменами, родители мои обнаружили, что сын их за одни-единственные бейн хашмашот исцелился и отныне перед ним простирается блестящее будущее.