– Я не умерла. Я не умерла. Я не и я.

За те три дня в Бетеле умерли два человека и родились еще два, каждый – новая возможность или унесенная в могилу надежда. В финале прозвучали слова Макса, фермера, который пустил нас на свою землю:

– Я фермер… я не знаю… я не знаю, как выступать перед двумя десятками человек… не говоря уже о такой толпе. Но вы кое-что доказали миру… Не просто Бетелю, или Салливану, или штату Нью-Йорк, вы доказали всему миру… Это самая большая толпа, собиравшаяся когда-либо в одном месте, мы не подозревали, что приедет столько народу, и потому возникли некоторые неудобства с водой, с питанием… Ваши организаторы проделали ради вас огромную работу и заслуживают благодарности. Но более того… Главное, что вы доказали миру – то, что полмиллиона детей, а я называю вас детьми, потому что мои собственные дети старше вас… Полмиллиона молодых людей могут собраться и три дня подряд веселиться и слушать музыку, и ничего кроме, только веселье и музыка… И благослови вас за это Бог!

Весна 1993-го

Весна 1993-го

Сначала я договорилась о встрече с мамой. Мы встретились спустя девять лет в холле никому не известного отеля, в чужом городе. Разговор получился спокойный и конструктивный. Я рассказала о своей психотерапии. Попросила позволения обсудить ту или иную неудобную правду. Она кивнула. Ее мать умерла, пока я танцевала и пела на Вудстоке. Она заботилась о ней до последнего вздоха. Ей осталось в наследство немного денег, несколько картин старых мастеров, необработанные алмазы в пыльных пузырьках из-под пенициллина и ежедневные воспоминания о неудачных отношениях с матерью, бросившей семилетнюю дочь. Я взяла ее за руку. Мне стало стыдно. И впервые в жизни стыд стал хорошим, освобождающим чувством.

Со своим отцом Отто я увиделась несколько месяцев спустя, в Андалусии, где они жили уже десять лет. Он обещал ей уехать из Германии, как только перестанет работать, и сдержал слово.

В лицо ударил горячий воздух пустыни. Я пошла по желтым полоскам от винтового самолета к маленькому аэропорту. И увидела, как он стоит на террасе в белой кепке. Его тело постарело, но глаза светились. В зале прилета мы обнялись, неуверенно, словно подростки, боясь разорвать новые, еще непрочные узы. На его старом «Мерседесе» мы поехали козьими тропами к их дому. Внизу простиралось море, справа уводила в горы одинокая извилистая тропинка. Я вернула мать, но, что еще важнее, рядом со мной сидел мой отец. Он взял меня за руку. Лунный свет резко очерчивал долину – светлый штрих над горным гребнем, ясный, как сон. На горе напротив, в каком-то затерянном доме, горел свет. Как глаз кита, подумала я. Он осторожно склонился над морем, над нами и над временем.