– Он произнес эту фразу о продаже олив, но Данко его версия все еще не казалась убедительной. Он что-то считал в уме, и подсчеты у него не сходились. Он не мог понять, в чем выгода Наччи. Тогда я сказал: «Он вырубает оливы, чтобы устроить на этом месте поле для гольфа».

Наступило тяжелое молчание. Берн и Данко посмотрели друг на друга. Вот оно, славное дело, о котором они мечтали. Им надоело стирать кресты, намалеванные блестящей краской на стволах обреченных олив, и пить скверное пиво с неграмотным крестьянином, дожидаясь неизвестно чего. Вот она, акция, – важная, масштабная, реальная. А идею им подал я.

После этого вечера Берн перестал ко мне приходить. Месяца два о нем ничего не было слышно, да, месяца два, потому что, когда я обнаружил его у меня дома, как всегда без предупреждения, был уже февраль. Я сразу заметил стоявшую возле дивана коробку и спросил, что там.

– Кое-какое оборудование, – уклончиво ответил Берн. – Пускай тут постоит. Не трогай ее, пожалуйста, я скоро тебя от нее избавлю.

Конечно, я заглянул туда сразу же, как только он ушел. Осторожно оторвал от крышки скотч так, чтобы можно было наклеить его обратно. Там были две банки удобрения на основе нитрата натрия, – я сразу узнал их, потому что мы пользовались такими в «Замке»: моток веревки, тряпки и упаковка болтов, которую он явно прихватил еще на ферме. Я точно помнил место в сарае у Чезаре, где они обычно лежали.

Спустя две недели, когда мы с Адой были дома, он появился опять. И сразу, не раздеваясь, прошел к коробке. Это было в субботу, на следующий день в «Замок» должны были приехать бульдозеры. Берн сообщил мне, что в Обители решили выстроиться в живую цепь, чтобы не пропустить их.

– Пойдешь с нами? – спросил он.

– Ты же знаешь, я не могу. Я там работаю.

Тут я пожалел, что в его отсутствие не выбросил коробку. Не то чтобы я не догадывался, для чего нужен весь этот набор – нитрат аммония, болты и тряпки, – но я гнал от себя эту мысль.

– Оставь ее здесь, – сказал я.

– Ты с нами или нет?

– Оставь ее здесь, Берн. Это глупая затея.

Он поник головой. На его лице отразилось безмерное разочарование.

– Начиная с этой минуты, все это тебя не касается, Том.

Я, как дурак, уселся на коробку.

– Уйди, – сказал Берн.

– Не надо. Об этом мы не говорили.

– Бывает, одними словами не обойдешься. Понятно?

Голос Берна изменился, из разгневанного стал проникновенным и грустным. Такой же голос у него был, когда он умолял меня не читать под лиственницей Евангелие от Матфея и когда уговаривал позаимствовать выручку из кассы бара в «Замке».