– Может, и так.

И в это мгновение Томмазо заплакал. Лежа в постели, как в ловушке, он закрыл лицо ладонью и зарыдал. Секунду-другую я смотрела на него, потом сказала:

– Прости. Зря я это сказала.

Поставив сумочку на пол, я повторила:

– Зря я это сказала.

Он плакал почти беззвучно. Я подождала, пока он отнимет руку от лица. Затем он трижды глубоко вздохнул, и плач прекратился.

– Каждый имеет право на… – но я не закончила фразу.

– Нет, – жестким голосом возразил он. – Не каждый имеет на это право.

Он отпил несколько глотков вина. Затем, словно устыдившись собственного лицемерия, одним глотком допил остальное. Налил еще один полный стакан и выпил его залпом.

– Перестань, – сказала я.

– Еще чуть-чуть – и, пожалуй, перестану.

Но бутылка осталась стоять на прежнем месте. Томмазо вытер губы тыльной стороной ладони.

– Берн отвез меня в Обитель. Мне туда не очень-то хотелось, но ты знаешь, как ведет себя Берн, когда ему что-то взбредет в голову. Лагерь находился в чистом поле, асфальтированная дорога кончалась за два километра от него. Данко и Джулиана показали мне поблизости десяток срубленных олив. Никто и не подумал убрать стволы, так что вредители, распространение которых должны были таким образом ограничить, могли беспрепятственно переселяться на соседние деревья.

Другие зараженные оливы были помечены крестом, нанесенным блестящей красной краской на середину ствола. Их собирались срубить в ближайшее время. Но Данко с друзьями поклялись, что никого к ним не подпустят.

Вечером мы приготовили гамбургеры на почерневшем от жира гриле, который стоял под открытым небом. По правде говоря, заняться там было особо нечем. Не было ни атаки, которую нужно было бы отразить, ни конкретного плана действий. Ребята, многие из которых были студентами, валялись на лужайке, положив на живот открытые книги, они даже не заглядывали в них. Звучала рок-музыка, пахло гамбургерами, а вечером, когда стемнело, начался праздник. Данко сказал одну из своих речей. Вообще-то она получилась несколько бессвязной. Но все остальные были моложе его, и их завораживали его рыжая грива и борода, пламенеющие в свете костра, и цитаты, которые он приводил по памяти. Я хотел вернуться домой, но Берн настоял, чтобы я остался на ночь в лагере. Он спал в палатке с Данко и Джулианой, а я устроился рядом с еще двумя типами, в ворсистом спальном мешке, насквозь провонявшем потом. На следующее утро, выпив холодный кофе, оставшийся в термосе, мы с ним уехали. Было очень рано, все еще спали.

– Понравилось тебе там? – спросил Берн в машине. Как будто мое мнение что-то значило.