Я смотрела на холодный зрачок компьютера, когда снимала джинсы, когда осталась в одном белье в сырой комнате, когда расстегивала лифчик и скидывала трусы, я была уверена, что Берн сейчас видит меня, экран компьютера смотрел на меня его черными глазами. Я еще немного покачалась, стараясь двигаться так, как ему могло бы понравиться, так, как я двигалась только для него одного.

Каждый день я ждала новой посылки. И поскольку она не приходила, каждый день входила в свой аккаунт на «Амазоне», чтобы проверить, не изменилось ли что-нибудь. Но больше там ничего не происходило.

До тех пор, пока однажды утром, в конце ноября, на ферму не приехал Даниэле с еще одним активистом, которого я помнила только смутно, – он был в тот день в лагере. Я пошла навстречу Даниэле, когда он вылезал из заляпанной грязью машины.

– Я сказала тебе, чтобы ты больше сюда не приезжал.

– Тебе надо ехать с нами.

– Ты что, не слышал? Ты находишься на моей земле.

– А я тебе сказал, что время не терпит. Садись в машину!

Что-то в его голосе заставило меня повиноваться. Он уже откинул переднее сиденье, чтобы я могла протиснуться внутрь.

– Не надо ничего брать с собой, просто садись в машину, – сказал он, заметив, что я оглянулась на дом, где у меня остались сумка, бумажник и ключи.

Я села в машину. Второй парень с невероятной скоростью набирал что-то на клавиатуре телефона. Он не удостоил меня взглядом. Машина резко сдала назад, подняв колесами тучу пыли.

– Ты слышала про яхту?

– Нет.

– Про яхту Де Бартоломео. Ее захватили прошлой ночью.

– Не понимаю, о чем ты.

Парень, писавший что-то в телефоне, быстро взглянул на меня в зеркало заднего вида.

– Они скоро приедут, – произнес он, снова глядя на экран телефона.

– Черт!

Даниэле совершил отчаянный маневр, обогнав на изгибе дороги впереди идущую машину. Та едва не вылетела на встречную полосу и спустя долю секунды рявкнула на нас клаксоном.

– Де Бартоломео – депутат Европейского парламента, председатель специальной комиссии по борьбе с ксилеллой. Это он подписал приказ об уничтожении олив.

Он говорил, стискивая зубы, и, похоже, сам не замечал этого.