– Минутку.

Я услышала, как он переходит из одной комнаты в другую и закрывает за собой дверь.

– Спасибо за деньги, – сказала я.

Возможно, это было ошибкой. Если бы эту простую фразу услышал кто-то чужой, она могла бы вызвать цепную реакцию с ужасными последствиями. А вдруг это не папа перевел деньги на мой счет? Я двигалась на ощупь внутри плана, цель которого была мне неизвестна. Я могла положиться только на собственное чутье и на слепую веру в Берна.

Папа откашлялся и сказал:

– Я все еще думаю о том, что ты мне написала.

То, что он произнес затем, торопясь и смущаясь, было для меня настолько неожиданно, что я даже не уверена, ответила ли ему перед тем, как повесить трубку. Это были слова, абсолютно естественные в разговоре отца с дочерью, но абсолютно неестественные в нашем с ним разговоре:

– Ты ведь знаешь, что я тоже тебя люблю.

Я долго потом смотрела на бумажный мусор, разбросанный по полу, как будто сейчас даже в этом хаосе содержалось некое тайное послание, которое надо было расшифровать.

Я открыла бутылку красного вина, вынесла ее из дому и села на садовые качели. Их металлические перекладины были изъедены ржавчиной. Воздух был теплый, напоенный ароматами, я различала запах зерен перца в плодах, которые медленно высыхали на деревьях. Лиловый гибискус, посаженный мной год назад, ростом уже доставал до середины стены. Все, что я видела, глубоко волновало меня, почти что причиняло боль.

Я стала читать книгу, которую прислал Берн. Под конец меня развезло от вина, я уже мало что понимала, но не прерывала чтения, строчки проплывали у меня перед глазами одна за другой, вплоть до самой последней. Книга не побывала в руках у Берна, она прибыла на ферму прямо из магазина, запечатанная в целлофан, но я все же поднесла ее к носу, словно на ней мог остаться его запах.

Когда я встала с качелей, было уже темно. В доме я натыкалась на мебель, как будто кто-то в шутку передвинул все эти столы и комоды на несколько сантиметров. Берн был где-то там, далеко, он не мог сказать мне об этом, но нашел способ дать мне это понять, единственный способ, который не могли отследить «жучки». Головоломка скринсейвера то складывалась, то рассыпалась в полутьме, это было похоже на дыхание. Я тронула «мышь», и монитор стал таким же, каким я оставила его несколько часов назад. Казалось, прозрачный глаз веб-камеры погас. Но, быть может, в эту минуту на меня смотрел Берн?

Я сбросила куртку, стащила с себя свитер. Снимая майку, зазывно повела плечами, как бы с иронией, словно играла перед зеркалом. Потом начала плавно покачиваться из стороны в сторону, но это был не танец, хоть я и пыталась напевать про себя какую-то мелодию.