Прошло два года.

Зимой во дворе, в щелях цемента образовался мох – мягкая, поблескивающая подушка, в начале лета он высыхал и крошился, а потом вырастал снова; безмолвный и вечный круговорот природы. Я заново выкрасила стены внутри дома, потому что от дождей на них появились коричневые подтеки. Неприличный рисунок, который Берн и я сделали на стене, давно сгинул под слоями извести, я попробовала процарапать их, чтобы увидеть хотя бы след этого рисунка, но у меня ничего не вышло.

Последними словами, официально сказанными о смерти Николы, были слова Данко в зале суда. Прокурор заметил, что синяки на лице Николы по форме совпадают с рисунком подошвы обуви, которая была на обвиняемом. Но адвокат сумел убедить суд, что эти гематомы были настолько нечеткой формы, что она не совпадала с рисунком ни на одной подошве. Оставались только показания Данко, которые некому было опровергнуть и в которых он, хоть и косвенно, обвинял в случившемся Берна. Но Данко лгал. Я знала это. Я не нуждалась в благостных уверениях моих родителей, в словах Даниэле: невиновность Берна запечатлелась в моей плоти, так же, как память о днях, проведенных вместе.

Я обратилась в тюрьму в Бриндизи с просьбой о свидании с Данко. Мне много раз отказывали, однако в итоге мою просьбу удовлетворили. Я пришла в зал для свиданий, но Данко не явился. Я повторила попытку, но результат оказался тот же самый. На третий раз администрация тюрьмы дала мне знать, что заключенный не желает принимать посетителей. Они не уточнили, идет ли речь обо всех посетителях вообще или только обо мне одной. Это было еще одним подтверждением того, что он солгал.

Я еще несколько раз виделась с Даниэле, но после той сцены у полицейского управления недоверие между нами усилилось. Он уже не был уверен, что может считать меня своей союзницей. Я в отношении Даниэле испытывала те же сомнения. Я даже не рассказала ему о посылках из «Амазона» и хранила для себя одной этот секрет – секрет, который еще больше отдалял меня от всех. Мама по телефону всегда повторяла одну и ту же фразу: «Ты еще молодая». Вначале это звучало как утешение: «Ты еще молодая, можешь все начать заново», но постепенно переросло в зловещее напоминание: ты еще молодая, но это ненадолго, тридцать один год, тридцать два, пора уже начинать все заново. А что начинать? Мне казалось, что ход времени, как его воспринимали другие, как когда-то воспринимала его и я, теперь для меня остановился. Это случилось до смерти Николы, до ухода Берна; возможно, это произошло в тот миг, когда я осознала, что с моим чревом что-то не в порядке. Мои часы остановились и с тех пор показывали только этот миг.