Наконец она достает шпильку и крутит между пальцами. Как будто она видит ее впервые. Ясно, что она не помнит.

Затем она кладет ее обратно в коробку.

– Странно, – говорит она. – Но спасибо.

Большая группа людей у ресторана ждет, чтобы их рассадили. Официантка многозначительно смотрит в нашу сторону. Мы встаем. Джерри идет впереди меня к выходу, желая, чтобы эта встреча закончилась. Когда я кладу свои записи и ноутбук в сумку, я вижу, что она забыла взять со стола коробку. Я несу ее ей.

– Глупая я, – говорит она, хлопая по карманам, как будто ей некуда ее положить. Мне становится неудобно перед ней.

Мы прощаемся посреди терминала, среди сумок на колесиках, распростертых тел и голов, склоненных над телефонами. Ни объятий, ни рукопожатий. Никаких просьб о поддержании связи или ложного обещания встретиться снова, когда я вернусь в Англию. Джерри поднимает ладонь и улыбается, вот и все. Ей больше нечего мне сказать. Она сядет в самолет, закажет «Кровавую Мэри», откроет ноутбук, не вспоминая об этой встрече. Я сомневаюсь, что она потрудится рассказать об этом жене и детям. Это та мелочь, которая забудется, как только она зайдет домой и потеряется в объятиях и восторженных возгласах приветствий. В ее истории мне и Скиппер нет места. Даже в качестве сноски. Нас выписали, закрасили, как послание в моей выпускной книге, изгнали со страниц. В свете моих извинений она отказывается играть роль жертвы, чтобы не показаться хоть немного трагичной. И почему бы нет? В конце концов, кто мы, как не творцы собственных историй?

Тогда это счастливый конец. Я знаю, что могло быть и хуже, но вместо катарсиса я чувствую обратное. Чувствую себя опустошенной. Что бы я предпочла – вечное проклятие? Чтобы Джерри кричала мне в лицо, приковала меня к камню, содрала с меня кожу заживо, засыпала меня обвинениями?

Вместо этого я стою посреди зала, чувствуя себя маленькой и несущественной, как что-то, что можно стряхнуть с пальто, все еще держа булавку в виде незабудки.

– Джерри, – зову я ей вслед.

Сначала она игнорирует меня.

Но затем, на полпути к воротам, я вижу, что она колеблется.

Она оборачивается, неуклюже проходит сквозь толпу в обратную сторону и останавливается передо мной, положив руку на бедро.

– На самом деле у меня есть один вопрос. Мне любопытно. Никаких визитов в больницу или звонков. Никаких пожеланий выздоровления, ни одного письма от кого-либо из вас. Двадцать лет. Почему сейчас?

Нет смысла врать.

– Я думала, ты мертва, – говорю я.

Рот Джерри расширяется.

Она издает визг.

Люди вытягивают шеи, чтобы посмотреть.