– Огромной вам удачи, мистер Маттан. – Он кивает.
– Все и всегда сводится к удаче, – говорит Махмуд и встает, готовясь к возвращению в камеру, к клаустрофобии.
До него доходит позднее днем, когда он сидит на койке, разложив поверх простыни детскую головоломку. Третье сентября же. Махмуд начинает смеяться, горький недоверчивый смех исходит из самых глубин его груди.
Перкинс и Уилкинсон с усмешкой переглядываются.
– Над чем хохочешь? – спрашивает Уилкинсон, у которого подрагивают губы.
Махмуд не в силах ответить, он откидывается назад, держится за грудь и смеется, смеется без умолку.
– Не надо так, а то заразишь и меня, – ухмыляется Уилкинсон.
– Такими шутками надо делиться, – подначивает Перкинс.
Махмуд хлопает себя по бедру:
– Вы не поверите!
Перкинс и Уилкинсон тоже смеются, Махмуд вытирает глаза.
– Ни за что не поверите!
– Чему? – восклицает Уилкинсон.
– Меня… хотят… повесить… в день рождения моего старшего сына.
Махмуд вышагивает из угла в угол, новая пара охранников при этом напрягается, но остановить его даже не пробует. Он поглядывает на них – мужчину с обгоревшим розовым лицом, которое словно светится в надвигающихся сумерках, и мускулистого, симпатичного парня с шотландским акцентом.
– Присаживайся рядом с ними, королева, – бормочет он на сомалийском. – Ты когда-нибудь бывала в камерах своих тюрем? Да, всем так нравится называть их «тюрьмами ее величества», будто все они принадлежат тебе. Будто ты купила эти простыни и эти стулья и тщательно отобрала всех нас, кого держат здесь ради твоего удовольствия. Какой женщиной надо быть, чтобы находить удовольствие, держа мужчин взаперти, словно кур или коз? Королева Англии,