– А не «любящий тебя» или что-нибудь в этом роде?

– Нет, просто «бывай», ей нравится это слово.

– Как скажете. – Он убирает блокнот и ручку в карман и провожает Махмуда до двери.

– Доктор, а почему все так заботятся о моем весе?

– Это входит в мои обязанности, – отвечает он на ходу.

– Он как-то связан с повешением?

– Мы обязаны следить за состоянием вашего здоровья, пока вы находитесь в тюрьме.

– А я слышал еще во времена Аджита Сингха, как решали, сколько веревки понадобится на его вес. – Махмуд почти бежит за ним.

– Не стоит верить тюремной молве. – Врач распахивает дверь, его лицо непроницаемо. – Я отправлю письмо вашей жене завтра с утренней почтой. Хорошего дня.

Махмуд ненавидит это время суток, когда солнце садится так медленно, что чернота зловеще крадется вверх по его ногам, словно зараза, от которой нет исцеления. Он сидит на стуле, перед ним на столе тарелка с наполовину съеденной скумбрией и холодным картофельным пюре. Нетронутые нож и вилка лежат по обе стороны от тарелки, он привык есть просто ложкой и руками на виду у глазеющих надзирателей. Одна из причин, по которым он так быстро бросает еду, – неловкость оттого, что ему приходится есть в присутствии чужих людей, вынужденная интимность этого действия и стыд за себя, человекоподобное животное с низменными потребностями и мокрым, шумным ртом. Он так и не научился толком пользоваться ножом и вилкой, и теперь даже не пытается притворяться, будто умеет, забрасывая ложкой безвкусное топливо в рот так, как забрасывал уголь в топку. За ним наблюдают, краснея от его неумения вести себя за столом, при виде его пальцев, испачканных рыбьим жиром и комками порошкового пюре. Он вытирает руки о свои штаны и отвечает на взгляды надзирателей. Недавно ему не разрешили мыться чаще. Когда он сам распоряжался собственной жизнью, в такой жаре и липкой влажности он мылся один раз утром и еще раз вечером. Всего одного таза воды хватило бы, чтобы умыть лицо и вымыть под мышками, но они сказали, что это «против правил». Потому ему и плевать, даже если они считают, что он ест как дикарь.

Махмуд полощет рот водой, проглатывает ее и встает. Медленно вышагивает туда-сюда, разминает свои длинные ноги, а крохотное оконце над их головами начинает наливаться оранжевым от последних лучей уходящего солнца.

– Я человек, который может ходить не останавливаясь, – объявляет Махмуд, ни к кому не обращаясь.

Надзиратель, шотландец Макинтош, отзывается:

– Что, правда?

– Ага, правда, и, если бы меня попросили дойти пешком до Австралии, я бы смог.

– Тебе, наверное, понадобилось бы несколько лет, – он смеется.